За княжеской колымагой боярские, следом десятка два дружинников…
Время только к полудню, а Василий уже устал. С утра принимал Мухаммед-Эминовых послов. Темник Омар бил государю челом и просил заступы Москвы от крымского хана. Писал Мухаммед-Эмин, что коли он, Василий, будет иметь желание и даст в помощь свои полки, то Казань пойдёт на Менгли-Гирея.
Великий князь посла выслушал благосклонно и, одарив щедро, от войны с Крымом, однако, отказался, ответив: «У Москвы ныне дела есть поважнее…»
Растянулся поезд, еле ползёт. Василий недоволен. У самого города приоткрыл дверку колымаги, велел остановиться. Рынды подскочили, помогли выйти. Подбежавшему дьяку Василий сказал:
- Коня мне, Афонька. Хочу верхоконно ехать.
Один из дружинников придержал стремя, дьяк Афанасий едва на коня взгромоздился, как Василий взял с места в рысь. Дьяк насилу догнал его. Великий князь оглянулся, проговорил со смешком:
- Постарел, Афонька. Дьяк ощерил беззубый рот:
- Лета, государь, что воду расплёсканную, не собрать. И, скособочившись в седле, спросил:
- Будем ли отписывать грамоту какую Мухаммед-Эмину?
- Не надобно, Омар изустно передаст.
- И то так, велика честь для казанцев.
- Вели, Афонька, послам Мухаммедовым на обратный путь съестного выделить да скажи Омару, пускай домой ворочаются, неча им на Москве делать.
Переговариваясь, въехали в город и, хотя не с руки, завернули на Пушкарный двор. Дьяк Афанасий, зная о том, что государь собирается самолично глянуть, как огневой наряд льют, успел загодя упредить боярина Твердю. Тот встретил великого князя у ворот поклоном, на караульного накричал:
- Государева коня прими, остолопина!
Василий пошёл по двору мимо плавильных печей, бараков, к навесам. Работный люд государю дорогу уступает, кланяется.
- Кажи, что заготовил, боярин Родион. Много ли огневого наряда припас?
Боярин Твердя колобком по пятам катится, не успевает отвечать.
У навеса, где, поблёскивая медью, выстроились пушки, Василий задержался, походил вокруг, потрогал, в жерла заглянул. Потом уставился на Твердю:
- Где ещё?
Боярин пробормотал растерянно:
- Нет боле.
- Только и всего? - Брови у Василия взметнулись недоумённо. - Мало стараешься, боярин Родион. Мне много огневого наряда надобно. Аль не слышал, великий князь Литовский воевать нас надумал? С каким нарядом войско наше выступит? А может, ты запамятовал, как пушки под Казанью растерял и должен теперь живот свой здесь, на Пушкарном дворе, положить, а наряд орудийный пополнить вдосталь.
Отвернулся. Снова окинул глазом пушки. Наконец произнёс, не глядя на Твердю:
- Прибыл к нам в Москву пушкарных дел мастер, немец Иоахим. Пришлю его к тебе, боярин Родион, в подмогу.
Пусто в монастырской церкви, воздух тяжёлый, спёртый. У стены монахи стоят кучно, за ними с десяток крестьян: мужики да бабы с ребятишками.
Поодаль от них, у самого амвона, великая княгиня Соломония. Приехала к обедне в Симонов монастырь. Сбоку неё босой, в посконной рубахе и холщовых портах Вассиан. Позади Соломонии боярин Версень с дочерью. Великая княгиня чует его назойливый взгляд, ёжится. Не выдерживает, оборачивается. Взгляд строгий, недовольный. Версень ловит момент, шепчет:
- Княгиня, матушка, хочу спросить тобя… Соломония оборвала:
- Чать, на богомолье приехал боярин, так и отдай Богу Богово.
И отвернулась, опустилась на колени. Вассиан слышит их шёпот, покосился. Дочь Версеня, Аграфена, зевнула шумно. Великая княгиня подумала со злостью: «Кобылица бесстыжая, в храме дух пускает…»
Покинув церковь, Соломония задержалась на монастырском дворе. Подошёл боярин Версень, поскрёб пятерней бороду.
- Матушка, княгиня великая, о чём спросить хочу.
- Говори, боярин Иван Микитич, о чём спрос твой? - И поджала и без того тонкие губы.
- Слух есть, княгиня-матушка, что осударь наш воевать литвинов собрался?
Подошёл Вассиан, пробасил:
- Что есть человек?
И, воздев руки, сам ответил на свой вопрос:
- Человек есть тварь ненасытная, зло превеликое, гордыней и корыстью обуянное.
- Слышал ли, брат наш Вассиан, осударь на литвинов собрался, землю воевать. К чему то, аль казанского урока нам мало? - снова сказал Версень.
Вассиан пророкотал:
- Много ль человеку земли надобно? Соломония прервала:
- О том, что ты реешь, боярин Иван Микитич, яз не слыхивала. - Перевела взор на Вассиана - Но ныне же поспрошаю у государя. Таит он от меня многое, сердце своё под замком держит.