— Прокрадутся к барышне, верьте слову… Я вас и барышню жалеючи, Василий Иваныч. Тут душегубство будет… Пожалуйте, батюшка!
И он дергал своей ручкой за полы халата, но в глазах его, кроме испуга, была твердость воли — захватить покушение и уличить Серафиму. Он ее не выносил и постоянно за ней подглядывал.
— Свети! — приказал ему Теркин.
Карлик покатился вперед, держа свечу. Он был босиком, в ночных панталонах и в цветной рубашке с косым воротом. И Теркин в туфлях шагал через ступеньку.
— Потише, потише! — пустил детским шепотом Чурилин.
Только что они спустились на площадку, как из угловой комнатки, где спала Калория, долетел испуганный возглас, а потом сдавленный крик.
Теркин выхватил у карлика подсвечник и побежал туда. Чурилин за ним.
У двери, оставшейся не запертой, Теркин быстро поставил подсвечник на комод и кинулся к постели; захваченный чувством большой опасности, он сразу не мог разглядеть в полутемноте, что тут происходит. стр.245
Новый крик, — он узнал голос Калерии, — заставил его наброситься на Серафиму, схватить ее сзади за плечи и стремительно отбросить назад.
— Так ты вот как! — глухо крикнул он.
На кровати Калерия в ночной кофте, с распущенными волосами, откинулась к стене, спустила ноги и схватилась одной рукой за левое плечо. На белье выступила кровь. Она уже не стонала и только другой рукой силилась прикрыться одеялом.
Серафима вырывалась от Теркина — на ней был пеньюар — и правой рукой как будто силилась нанести удар по направлению к Калерии. Вся она дрожала, из горла выходил хрип. Зрачками она тихо поводила, грудь колыхалась, спутанные волосы покрывали лоб.
— Пусти! Пусти!.. — крикнула она, яростно рванулась как раз к кровати и упала на одно колено.
Карлик подбежал к ней с другой стороны, схватил за свободную руку и повис на ней. Теркин стал выхватывать у Серафимы кинжал, вырвал с усилием и поранил себя в промежутке между большим и указательным пальцами.
— Василий Иваныч! Родной!.. За меня!.. Господи!
Калерия вскочила, забыв про босые ноги, и мимо Серафимы бросилась к Теркину.
Он успел уже нагнуться к Серафиме, схватил ее в охапку, пронес к ней в спальню, куда уже прибежала сонная горничная, почти бросил на постель, крикнул Степаниде: "Ступай отсюда!" — вытолкал ее и запер дверь на ключ.
— Батюшка!.. Барин!.. Они на себя руки наложат! — вся уже в слезах взмолилась Степанида.
— Не наложит! Небось! — гневно и жестко крикнул он. — Только слышишь, — и он грозно поглядел на нее, — ни гугу! Боже тебя сохрани болтать!
К Калерии он бросился назад, уже совсем овладев собою, как всегда, в минуты настоящей опасности.
— Голубчик! — встретила она его умоляющим тоном. -
Ради Создателя, не бойтесь вы за меня и не гневайтесь на нее. Ничего! Чистые пустяки! Видите, я сама могла перевязать.
Она уже сидела в постели, и Чурилин держал перед ней ее ящичек, откуда она уже достала корпию и бинт и обматывала себе плечо, подмышку. Один рукав кофты она спустила, и в первые минуты присутствие стр.246
Теркина не стесняло ее; потом она взглянула на него с краской на щеках и выговорила потише:
— На минуточку… пошлите мне Степаниду… Или нет, я сама…
— А его вам оставить? — спросил Теркин, указав головой на карлика. — Я выйду.
— Он — ничего!..
Она даже усмехнулась, и в глазах у нее не было уже ни страха, ни даже беспокойства.
Теркин вышел в коридорчик.
— Бьются они там, — доложила ему шепотом Степанида, все еще в слезах. — Позвольте, барин, хоть воды… спирту…
Из спальни раздавался истерический хохот Серафимы.
— Ничего! Пройдет! — так же жестко выговорил он и тут только вспомнил, что надо припрятать кинжал, брошенный на пол.
"Вещественное доказательство", — подумал он, вышел на заднее крыльцо и присел на ступеньку.
Ночь пахнула ему в лицо свежестью.
Он уже не боялся больше за Калерию и ни чуточки не жалел Серафимы. Его нисколько не трогало то, что эта женщина пришла в такое безумство, что покусилась на убийство из нестерпимой ревности, из обожания к нему.
"Распуста! — выговорил он про себя то самое слово, которое выплыло у него в лесу, когда он там, дорогой в Мироновку, впервые определил Серафиму. -
Злоба какая зверская! — толпились в нем мысленно приговоры. — Хоть бы одна человеческая черта… Никакой сдержки! Да и откуда?.. Ни Бога, ни правды в сердце! Ничего, кроме своей воли да бабьей похоти!"
Ему как будто стало приятно, что вот она теперь в его руках. Хочет — выдаст ее судебной власти… Большего она не заслуживает.