— Я пешком пойду!
— Не позволю я вам этого!
— Да полноте, Василий Иваныч, — выговорила она строже. — Я здорова! А там мрут ребятишки. Право, пустите меня в посад. Я бы туда слетала и в Мироновку поспела… — Она понизила опять звук голоса. Останьтесь при Симе. Как она еще будет себя чувствовать?
— Как знает!
— Василий Иваныч! Грех! Большой грех! Ведь она не вам хотела зло сделать, а мне.
— Вы — святая!
— С полочки снятая!..
Она тихонько усмехнулась.
— Я не могу за ней ухаживать, не могу! Это лицемерие будет, — с усилием выговорил Теркин и опустил голову.
— Знаете что… Прикажите меня довезти до Мироновки, а сами побудьте здесь. Только, пожалуй, лошадь-то устанет… потом в посад…
— Ничего не значит! Туда и назад десяти верст нет. У нас ведь две лошади!
— Я духом… Чаю мне не хочется… Я только молока стакан выпью.
Ему вдруг стало по-детски весело. Он точно совсем забыл, что случилось ночью и кто лежит там, через коридор.
— В посаде я мигом всех объезжу… Запишите мне на бумажке — что купить в аптеке и для себя и для больных. стр.250
И тут опять страх за нее кольнул его.
— Калерия Порфирьевна, — он взял ее за здоровую руку, — не засиживайтесь вы там… в избах… Ведь это заразная болезнь.
— Детская!
— Подумайте… сколько у вас впереди добра… к чему же так рисковать?
— Хорошо, хорошо!
— Ну, простите… Вам сюда подать молоко?
— Все равно!
И уходить ему не хотелось от нее.
Когда он очутился в коридорчике и увидал Чурилина, тревожно и преданно вскинувшего на него круглые, огромные глаза свои, мысль о Серафиме отдалась в нем душевной тошнотой.
— Стакан молока и хлеба подать барышне, сию минуту!
Он приказал это строго, и карлик понял, что ему следует "держать язык за зубами" насчет вчерашнего.
В доме Теркину не сиделось. Он понукал кучера поскорее закладывать, потом узнавал, подают ли Калерии
Порфирьевне молоко; когда к крыльцу подъехало тильбюри, он сам пошел доложить ей об этом и еще раз просил, с заметным волнением в лице, "быть осторожнее, не засиживаться в избах".
Калерия уехала и, садясь в экипаж, шепнула ему:
— Пожалейте ее, голубчик… Совет да любовь!
Любимая ее поговорка осталась у него в ушах и раздражала его.
"Совет да любовь! — повторял он про себя. — Нешто это возможно?.."
Он уже не скрывал от себя правды. Любви в нем не было, даже просто жалости, как ему еще вчера сказала Серафима на террасе… Не хотел он и жалеть… Вся его страсть казалась ему чем-то грубо-плотским.
"Все такие — самки и больше ничего"…
И чего он ждал? Почему не уехал с Калерией? Зачем поддался ее просьбам? Ведь он мог бы домчать ее до деревни и сейчас же назад, и отправиться в посад на той же лошади… Сегодня сильной жары не будет. Только бы ему не видеться до вечера с Серафимой.
Не хотел он этого не потому, что трусил ее. Чего ему ее трусить? Но он так стал далек от нее, что не найдет в себе ни одного доброго слова, о каком просила его Калерия. Притворяться, великодушничать он не стр.251 будет. Если б она и разливалась, ревела, кляла себя и просила пощады, — и тогда бы сердце его не раскрылось… Это он предчувствовал.
Степанида показалась перед ним, когда он хотел подниматься наверх.
— Барыня вас просят, — проговорила она шепотом.
— Хорошо, — ответил он и тотчас не повернул назад, а взбежал к себе, подошел к зеркалу и поправил щеткой волосы.
Ему хотелось поглядеть себе в лицо — нет ли в нем явного расстройства. Он желал войти к ней вполне овладев собою. Лицо было серьезное, немного жесткое, без особенной бледности или румянца. Он остался им доволен и медленно спустился по ступенькам лесенки.
Серафима ходила по спальне в своем батистовом пеньюаре и с фуляром на голове. В комнате стоял дорожный сундук с отомкнутой крышкой.
— Василий Иваныч, — встретила она его окликом, где он заслышал совсем ему незнакомые звуки, — вы меня вчера запереть хотели… как чумную собачонку… Что ж! Вы можете и теперь это сделать. Я в ваших руках. Извольте, коли угодно, посылать за урядником, а то так ехать с доносом к судебному следователю… Чего же со мной деликатничать? Произвела покушение на жизнь такого драгоценного существа, как предмет вашего преклонения…
Лицо ее за ночь пожелтело, глаза впали и медленно двигались в орбитах. Она дышала ровно.
— Серафима Ефимовна, — ответил он ей в тон и остался за кроватью, ближе к двери, — все это лишнее, что вы сейчас сказали… Ваше безумное дело при вас останется. Когда нет в душе никакой задержки…