Не одно это его тешило. Сидит он среди помещичьей семьи, с гонором, — он — мужичий подкидыш, разночинец, которого Павла Захаровна наверное зовет «кошатником» и «хамом»… Нет! от них следует отбирать вотчины людям, как он, у кого есть любовь к родному краю, к лесным угодьям, к кормилице реке. Не собственной мошной он силен, не ею он величается, а добился всего этого головой и волей, надзором за собственной совестью.
— Вам покрепче, Василий Иваныч? — донесся до него голосок Сани.
Она глядела на него из-за самовара.
— Да, покрепче, Александра Ивановна.
— Со сливками?
— Нет, позвольте с лимоном.
Что-то заиграло у него в груди от голоска Сани и мягкого блеска ее глаз. Прилив жалости подступил к сердцу. Захотелось сейчас же увести ее из этой семьи, обласкать, наставить, создать для нее совсем другую жизнь. Быстрая-быстрая мысль пронизала его мозг… Ведь женщина два года назад помогла ему. С ее деньгами дошел он в такой ничтожный срок до теперешнего положения… И она же довела его до сделки с совестью. Всю жизнь он будет помнить про эту сделку. Там он попользовался, здесь — сам должен оградить беспомощное женское существо, разделить с ним свой достаток, сделать из нее подругу не потому, что животная страсть колышет его, а потому что "так будет гоже", мысленно выговорил он по-мужицки.
Его взгляд приласкал Саню, когда она подавала ему стакан чаю. стр.441
Сегодня во всем доме произошло какое-то событие. И в ней самой есть что-то новое. Ей почти неприятно чувствовать позади себя Николая Никанорыча. Хотелось бы выкинуть то, что было между ними. Он ей чужой. "Хороший человек" не он, а вот тот, Василий Иванович, перед которым все смирились, даже тетка Павла. Как будто и всю судьбу их семьи держит он в своих руках. Но ей он не страшен. Напротив! Василий
Иваныч добрый и красивый, гораздо милее Николая
Никанорыча. Наверное он будет с ней еще много говорить… И она ему во всем покается сама, не дожидаясь его расспросов.
— А ваш управляющий где же? — спросила Теркина
Марфа Захаровна. — И ему бы чаю предложить.
— Он еще не вернулся из лесу, — ответил Теркин.
Павла Захаровна поглядела вбок на сестру: "довольно, мол, и одного хама, а то еще его приказчиков всяких в свою компанию принимать!"
Теркин подметил этот взгляд и сказал, обернувшись к
Ивану Захарычу:
— Вашу дачу он теперь знает как свои пять пальцев.
Иван Захарыч промолчал и только слащаво усмехнулся.
Ему предстояло объяснение с Первачом, и он не знал, как ему быть: сестра отказалась от всякого посредничества… Денег заплатить Первачу у него не было: приходилось просить их у покупщика.
Протянулось очень длинное молчание. Теркину оно не показалось тягостным. Он и не требовал, чтобы его занимали… Ему было хорошо. Из цветника долетало благоухание ветерка. В парке защелкал соловей. Позади, внизу, неслышно текла река, куда ему хотелось спуститься под руку с Саней.
— Колокольчик! — тихо вскрикнула Саня, будто она вздохнула.
— Кто бы это?.. — спросила Марфа Захаровна.
Предводитель?
— Ему теперь не до разъездов! — выговорил Иван Захарыч.
Звон резко оборвался у крыльца.
Теркин подумал о Звереве. Будь он тогда у него в таком же настроении, как сегодня, вероятно «Петька» выклянчил бы у него тысчонку-другую.
Камердинер Ивана Захарыча показался в дверях террасы. стр.442
— Кто приехал? — спросила первая Марфа Захаровна.
— Барыня… Карточку вот дали… Господину Теркину… По делу… Их желают видеть.
— Меня? — переспросил Теркин и быстро поднялся.
— Так точно.
На карточке стояло: "Серафима Ефимовна Рудич".
Он подавил в себе смущение, но Саня заметила, как глаза его вдруг потемнели.
— Вы позволите принять эту госпожу, — обратился он к хозяевам — во флигеле?
— Почему же нет? Гостиная в вашем распоряжении, — чопорно выговорил Иван Захарыч.
Теркин был уже на пороге, скорым шагом прошел из гостиной и в зале столкнулся с гостьей.
Первая его мысль была не принять ее, но он сейчас же нашел это "гнусной трусостью" и смело пошел на все, что этот приезд Серафимы мог повести за собою.
XXVII
В той самой беседке, где он в первый раз говорил с Саней, сидели они друг против друга.
Теркин быстро-быстро оглядел ее и тотчас же отвел глаза. Серафима была одета пестро, но очень к лицу — шляпка с яркими цветами и шелковый ватерпруф темно- малинового цвета, с мешком назади и распашными рукавами. Ему показалось, что она немного притирается.