Разговор пошел не совсем так, как она желала. Теркин все еще не рассказал ей подробно, с чем он возвращался от Усатина. В Нижнем они решили сейчас же переехать на чугунку, с пристани, и с вечерним скорым поездом дальше, в Москву, где она и останется, а он съездит еще раз в Нижний. стр.129
— У меня, — заговорил он, закуривая папиросу, там, по
Яузе, в сторону от дороги к Троице, намечено местечко. Ты московские-то урочища мало знаешь, Сима?
— Совсем не знаю. Даже в Сокольниках не была. Мы ездили в Москву зимой.
— Чудесное есть местечко… около Свиблова. На лодке можно спуститься по Яузе… Берега-то все в зелени.
Мне один человек уступит свою дачку… Ему как раз надо ехать на несколько недель в Землю Войска Донского.
— Найдем!.. По мне, пожалуй, хоть и под Нижним. Есть прекрасные места, туда по Оке, за Соляными амбарами.
— Нет, этого не нужно, Сима!.. Особливо во время ярмарки. Никакого нет резону там оставаться.
Он немножко нахмурил брови, но тотчас же его большие глаза, со слезой, улыбнулись, и он протянул ей руку.
— Ты уж доверься мне, — выговорил он, оглядывая ее и потом подхватил ее руку, она хотела что-то достать на столике, — и несколько раз поцеловал.
От этой ласки она трепетно прильнула к нему головой и тихо, чуть слышно сказала:
— Вася! как же ты… там в Сормове покончил?.. Ведь дело-то не ждет… Пароход твой, чай, давно готов?
— Готов, — небрежно выговорил Теркин.
— Сядь сюда… поближе ко мне!
Она усадила его рядом с собою, сама пододвинулась к подушке и оставила обе руки в его руках.
— Вот так. А то я тебя совсем не чувствую…
Он негромко рассмеялся и взял ее за талию.
— Должно быть, тот барин… там на низу… не при деньгах?
Теркин помолчал.
— Зачем нам с тобой, Сима, о делах перебирать!.. Это еще успеется. Какая тебе в этом сладость?..
— Нет!.. Ты напрасно, Вася! — Она выпрямила стан и поглядела на него вбок. — Все, что ты и твои заботы, планы — это и моя жизнь. Больше у меня нет никакой, да и не будет!
Ее голос, низковатый и слегка вздрагивающий, проникал в него и грел. Так может звучать только беззаветная любовь. стр.130
И чего ему скрытничать?.. Ведь это — самолюбие мужчины, не что другое… Не хочется сказать прямо: "Да, я потерпел осечку и денег у меня нет, и вряд ли я их добуду в течение августа".
У него всегда второе душевное движение лучше первого. И в эту минуту и во скольких случаях жизни он так вот и ловил себя и поправлял.
— Что ж! — вымолвил он, тряхнув головой. Лгать не хочу. Усатин теперь и сам так запутался, что дай Бог от уголовщины уйти.
— Как так?
Он рассказал ей просто, что видел и слышал от Дубенского и самою Усатина.
— Покачнулся, значит? — спросила она и опустила голову.
— Этого мало, Сима. Покачнулся не в одних делах… а в правилах своих. Это уж не прежний Усатин. Мне прямо посул сделал, чтобы я его прикрыл… дутым документом.
Он с большим оживлением рассказал и про "подход"
Усатина..
— Разумеется… ты отказался. Нешто ты пойдешь на это?.. Другие пойдут, а не ты.
Губы ее прикоснулись к его лбу.
И она подумала в ту же минуту:
"Не примет он наших денег. Будет доискиваться, не украли ли мы их у Калерии?"
Это ее смутило, но она не дала смущению овладеть собою и снова прижалась к нему.
— Вася!.. Беда не велика… Деньги найдутся.
Он поглядел на нее быстро и отвел глаза.
Ему бы следовало сейчас же спросить: "Откуда же ты их добудешь?" — но он ушел от такого вопроса. Отец Серафимы умер десять дней назад. Она третьего дня убежала от мужа. Про завещание отца, про наследство, про деньги Калерии он хорошо помнил разговор у памятника; она пока ничего ему еще не говорила, или, лучше, он сам как бы умышленно не заводил о них речи.
То была в нем деликатность. Он так объяснял это. Но теперь приходилось сделать два-три вопроса, от которых не следовало бы отвертываться, если поступать по строгой честности.
— Видишь… — продолжала Серафима тихо, но тревожнее, чем бы нужно. — После отца осталось… больше, стр.131 чем мы с мамашей думали… И никакого завещания он не оставил.
— Не оставил? — переспросил Теркин и вскинул на нее глаза.
— Ей-же-ей!.. Никакого! — почти вскрикнула она и схватила его за руку. — Никакого завещания… Он при мне, еще тогда, как ты уехал к Усатину, велел подать шкатулку и рассказал…
Она как будто запнулась.
"А деньги Калерии?" — подсказал себе Теркин.