Спокойно, самоуверенно мысли о превосходстве мужчины проникали в его голову, Где же женщине против мужчины!.. Ехала бы она одна? И деньги потеряла бы. Наверно!.. Без платья, без копейки, без паспорта…
Должна была бы вернуться к мужу, если б осталась в живых.
"Без паспорта, — мысленно повторил он. — А по какому виду будет она теперь проживать? Ну, на даче можно неделю, другую протянуть. Дать синенькую местному уряднику — и оставят тебя в покое. Но потом?"
Ему неприятно, что такие житейские вопросы
("каверзные", — выговорил он про себя) забрались в него. Он не мог отдаться одной радости от сознания, что она жива, спасена им, лежит вон в шалаше, что ее судьба связана с его судьбой, и никому не принадлежит она, кроме него.
Дремота опять подкралась к нему, и «каверзные» вопросы уходили…
Ему представились, всплыли внезапно, как всегда в полузабытье, обе «рожи» мужиков: круглые щеки «Митюньки», с козырьком фуражки, переломленным стр.139 посредине лба, и морщинистое маленькое лицо старика, в низкой шляпенке, с курчавыми седеющими волосами, в верблюжьем зипуне.
Они — мужики настоящие, заволжские. И ему приятно, что к ним он не почувствовал жуткого недоверия, не съежилось его сердце, как всегда бывает с ним от прикосновения простого народа, особливо на Волге. Эти же рыбаки дали им с Серафимой обогреться, накормили картошкой. Митюнька побежал в город, добудет лошадей.
"Все мужики!" — тихо, улыбаясь, выговорил Теркин, щуря глаза на огонь.
И ему вспомнилась сказка Салтыкова о двух генералах, попавших на необитаемый остров.
"Ну, нет, я бы нашелся, — уверенно подумал он. Во мне не барская, а крестьянская кровь небось!.. Избу срубим, коль на то пошло!"
Глаза его начали слипаться. Дрова потрескивали.
XXXVI
Извозчичья пролетка остановилась, не доезжая
Воскресенских ворот, у правого тротуара, идущего вдоль Исторического музея, в Москве.
Теркин выскочил первый и высадил Серафиму.
Только вчера «обмундировались» они, как шутя отзывался Теркин. Он купил почти все готовое на Тверской и в пассажах. Серафима обшивалась дольше, но и на нее пошло всего три дня; два платья были уже доставлены от портнихи, остальное она купила в магазинах. Ни ей, ни ему не хотелось транжирить, но все-таки у них вышло больше шестисот рублей.
— Вот эта? — спросила Серафима и указала свободной рукой на часовню.
День стоял очень жаркий, небывалый в половине августа. Свету было столько на площадке перед Иверской, что пучки восковых свеч внутри часовни еле мерцали из темноты.
— Эта самая, — ответил Теркин.
Серафима никогда не бывала тут или если и проезжала мимо, то не останавливалась. Она всего раз и была в Москве, и то зимой.
Тогда она в «это» не входила. Родители не наказывали ей ставить свечу, и мать, и отец даже стр.140 в единоверии «церковным» святыням не усердствовали.
И Теркин сегодня утром, — они стояли на Мясницкой в номерах, — немало удивился, когда Серафима сказала ему:
— Прежде всего заедем к Иверской.
Правда, они собрались осмотреть Кремль, Грановитую палату и дворец, пройтись назад Александровским садом и завтракать у Тестова, но об Иверской, для того, чтобы прикладываться к иконе, речи не было.
В Теркине в последние годы совсем заглохли призывы верующего. Больше пяти лет он не бывал у исповеди. Его чувство отворачивалось от всего церковного. Духовенства он не любил и не скрывал этого; терпеть не мог встретить рясу и поповскую шапку или шляпу с широкими полями.
Когда, в первый вечер их знакомства, Серафима дала ему понять, что она ни к православию, ни к расколу себя не причисляет, это его не покоробило. Напротив!
Сегодня приглашение поклониться Иверской удивило его, но не раздражило.
"Что ж, — подумал он тотчас же, — дело женское! Столько передряг пережила, бедная!.. От мужа ушла, чуть не погибла на пароходе, могла остаться без гроша…
Все добро затонуло. Вот старые-то дрожди и забродили…
Все-таки в благочестивом доме воспитана"…
Ему даже это как будто понравилось под конец. Натура Серафимы выяснялась перед ним: вся из порыва, когда говорила ее страсть, но в остальном скорее рассудочная, без твердых правил, без идеала. В любимой женщине он хотел бы все это развить. На какой же почве это установить? На хороших книжках? На мышлении? Он и сам не чувствует в себе такого грунта. Не было у него довольно досуга, чтобы путем чтения или бесед с «умственным» народом выработать себе кодекс взглядов или верований.
Так он ведь мужчина; у него всегда будет какой ни на есть "царь в голове", а женщина, почти каждая, вся из одних порывов и уколов страсти.