— Понимаю. Для них это не смешно.
— Ведь она не молоденькая… Ты вот какой у меня богатырь… А положи-ка ты в день тысячу земных поклонов, перебери на лестовках-то, сколько полагается, бубенчиков…
— Каких таких?
— Зарубочек… Ты видал раскольничьи лестовки?
— Как же… У нас в Кладенце тоже ведь беспоповцы…
Чуть ли не по беглому священству.
— Кладут они поклоны… Совсем разомлеют, спину отобьют… Соберутся к исповеди… и причастия ждут… Наставник выйдет и говорит: "Глафира, мол, Власьевна которым соизволила выдать кусочки, а которым и не прогневайтесь…" И пойдут у них вопли и крики… А взбунтоваться-то не смеют против Глафиры
Власьевны. Одно средство — ублажить ее, вымолить на коленях, чрез всякие унижения пройти, только бы она смиловалась…
— Неужели и мать твоя таким же манером?
— Она у ней и днюет, и ночует. И меня хотела вести туда, да я прямо отрезала ей: "уж вы меня, маменька, от этих благоглупостей освободите". стр.187
— Неужели так и сказала: "благоглупостей"?
— Так и сказала.
— Напрасно.
— Что это, Вася! Ты сегодня точно нарочно меня дразнишь! С какой стати!.. Ты, сколько я тебя понимаю, так далек от подобного дремучего изуверства…
— Это дело ее совести.
Теркин тоже встал, отошел к перилам и сел на них.
— Да ведь досадно и больно за мать!.. Помилуй, она теперь только и спит и видит, как бы ей от Глафиры мешочек достался, когда та умирать станет. Она уж начала ей подарки делать, начетчиков и уставщиков угощает, наверно и денег дает… Я побаиваюсь, чтобы они и совсем ее не обработали… На мельнице арендатор — тоже беспоповец и в моленной у них один из заправил… Хоть ты бы когда заехал, вразумил ее!..
— Нет, Сима, — серьезно и веско сказал Теркин, — я в эти дела вмешиваться не буду. Мать твоя вольна действовать, как ей совесть указывает. По миру она не пойдет… У нас есть чем обеспечить ее на старости.
— И опять же, Вася, она и меня без всякой надобности смущает.
— Чем же? Ведь ты в их согласие не поступишь!
— Не этим, конечно… А насчет все той…
Она запнулась.
— Кого? — недоумевал Теркин.
— Да Калерькиной доли!..
Теркин поморщился.
— Зачем ты, Сима, так называешь Калерию
Порфирьевну? Это для тебя слишком… как бы помягче выразиться… некрасиво.
— Ну, хорошо, хорошо! Ты ведь знаешь, что мать была на моей стороне и не допускала, чтобы то, что отец оставил, пошло только ей.
— А теперь, выходит, стала по-другому думать?
— Все из-за святости! Хочет в наследницы к Глафире попасть! Удостоиться быть хранительницей мешочка с сухарями!
— Сима! Так неладно… говорить о матери, которая в тебе души не чаяла. Я ее весьма и весьма понимаю. Она ушла теперь в себя, хочет очиститься от всякой греховной нечистоты, от всякого суетного стяжания. Сухарики или другое что, но это протест совести, и мы должны отнестись к нему с почтением. Тут не одно суеверие… стр.188
Глаза Серафимы сверкнули. Она остановилась прямо к нему лицом и вскинула по воздуху правой рукой.
— И все это не то! Она и на Калерию-то виды имеет. Надо, мол, ее ублажить, поделиться с ней по- божески, тронуть ее христианской добродетелью и привлечь к своей вере.
— Что ж, каждый фанатик так поступает и чувствует.
— Ты сам говоришь: фанатик!
— Фанатизм-то, умные люди писали, — верх убежденности, Сима!
— Ах, полно!
Она подошла к нему, опустила на его плечо обе руки, поцеловала его в лоб и затуманилась.
— Да что ж ты так волнуешься? — спросил он довольно ласково.
— То, Вася, что я не хотела нашу встречу расстраивать… и думала отложить неприятный разговор до завтра. А к этому подошло…
— Какой еще разговор?
— Я здесь письмо нашла, когда вернулась. От нее.
— От кого?
— Да от Калерии же. Изволит извещать о своем приезде.
— Вот как!
Теркин поднялся и отошел к ступенькам террасы.
— Сима! — окликнул он. — Покажи мне это письмо, если там особых тайн нет.
— Изволь! Хоть сейчас! Лучше уж это поскорее с плеч спустить!
Она побежала в комнаты.
VIII
Между краснеющими стволами двух сосен, у самой калитки, вделана была доска для сиденья. Теркина потянуло туда, в тень и благоухание.
Он быстро спустился с террасы, пересек цветник, вошел в лес и присел на доску. Серафима его увидит и прибежит сюда. Да тут и лучше будет говорить о делах — люди не услышат.
Это была его первая мысль, и она его ударила в краску. стр.189