Даже сетовать неловко
При такой, чудак, судьбе.
У тебя в руках винтовка,
Две гранаты при тебе.
125 У тебя — в тылу ль, на фланге, —
Сам не знаешь, как силён, —
Бронебойки, пушки, танки.
Ты, брат, — это батальон.
Полк. Дивизия. А хочешь —
130 Фронт. Россия! Наконец,
Я, скажу тебе короче
И понятней: ты — боец.
Ты в строю, прошу усвоить,
А быть может, год назад
135 Ты бы здесь изведал, воин,
То, что наш изведал брат.
Ноги б с горя не носили!
Где свои, где чьи края?
Где тот фронт и где Россия?
140 По какой рубеж своя?
И однажды ночью поздно,
От деревни в стороне
Укрывался б ты в колхозной,
Например, сенной копне…
145 Тут, озноб вдувая в души,
Долгой выгнувшись дугой,
Смертный свист скатился в уши,
Ближе, ниже, суше, глуше —
И разрыв!
За ним другой…
150 — Ну, накрыл. Не даст дослушать
Человека.
— Он такой…
И за каждым тем разрывом
На примолкнувших ребят
Рваный лист, кружась лениво,
155 Ветки сбитые летят.
Тянет всех, зовёт куда-то,
Уходи, беда вот-вот…
Только Тёркин:
— Брось, ребята,
Говорю — не попадёт.
160 Сам сидит как будто в кресле,
Всех страхует от огня.
— Ну, а если?..
— А уж если…
Получи тогда с меня.
Слушай лучше. Я серьёзно
165 Рассуждаю о войне.
Вот лежишь ты в той бесхозной,
В поле брошенной копне.
Немец где? До ближней хаты
Полверсты — ни дать ни взять,
170 И приходят два солдата
В поле сена навязать.
Из копнушки вяжут сено,
Той, где ты нашёл приют,
Уминают под колено
175 И поют. И что ж поют!
Хлопцы, верьте мне, не верьте,
Только врать не стал бы я,
А поют худые черти,
Сам слыхал: «Москва моя».8
180 Тут состроил Тёркин рожу
И привстал, держась за пень,
И запел весьма похоже,
Как бы немец мог запеть.
До того тянул он криво,
185 И смотрел при этом он
Так чванливо, так тоскливо,
Так чудно, — печёнки вон!
— Вот и смех тебе. Однако
Услыхал бы ты тогда
190 Эту песню, — ты б заплакал
От печали и стыда.
И смеёшься ты сегодня,
Потому что, знай, боец:
Этой песни прошлогодней
195 Нынче немец не певец.
— Не певец-то — это верно,
Это ясно, час не тот…
— А деревню-то, примерно,
Вот берём — не отдаёт.
200 И с тоскою бесконечной,
Что, быть может, год берёг,
Кто-то так чистосердечно,
Глубоко, как мех кузнечный,
Вдруг вздохнул:
— Ого, сынок!
205 Подивился Тёркин вздоху,
Посмотрел, — ну, ну! — сказал, —
И такой ребячий хохот
Всех опять в работу взял.
— Ах ты, Тёркин. Ну и малый.
210 И в кого ты удался,
Только мать, наверно, знала…
— Я от тётки родился.
— Тёркин — тёткин, ёлки-палки,
Сыпь ещё назло врагу.
215 — Не могу. Таланта жалко.
До бомбёжки берегу.
Получай тогда на выбор,
Что имею про запас.
— И за то тебе спасибо.
220 — На здоровье. В добрый час.
Заключить теперь нельзя ли,
Что, мол, горе не беда,
Что ребята встали, взяли
Деревушку без труда?
225 Что с удачей постоянной
Тёркин подвиг совершил:
Русской ложкой деревянной
Восемь фрицев уложил!
Нет, товарищ, скажем прямо:
230 Был он долог до тоски,
Летний бой за этот самый
Населённый пункт Борки.
Много дней прошло суровых,
Горьких, списанных в расход.
235 — Но позвольте, — скажут снова, —
Так о чём тут речь идёт?.
Речь идёт о том болоте,
Где война стелила путь,
Где вода была пехоте
240 По колено, грязь — по грудь;
Где в трясине, в ржавой каше,
Безответно — в счёт, не в счёт —
Шли, ползли, лежали наши
Днём и ночью напролёт;
245 Где подарком из подарков,
Как труды ни велики,
Не Ростов им был, не Харьков,
Населённый пункт Борки.
И в глуши, в бою безвестном,
250 В сосняке, в кустах сырых
Смертью праведной и честной
Пали многие из них.