Схватив за горло свою первую жертву, я резко дёрнула его к себе.
Он закричал от боли, верёвки впились в его тело, разрывая плоть.
— Василиса, ты что, собираешься поужинать? — раздался голос древнего вампира.
Он стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и изображал из себя святошу. Мать Тереза отдыхает. Я-то знала, что за 18 столетий он погубил немало людей.
— Ну да, чего добру пропадать, — проворчала я, поворачивая голову к нему. — Хочешь, присоединяйся.
Дима лишь хмыкнул.
— Я не голоден, а ты наслаждайся, — произнёс он, и в его тоне прозвучала нотка насмешливого сарказма, которую он даже не пытался скрыть.
Я вонзила клыки в шею своей первой добычи.
Вкус человеческой крови оказался несравненно лучше животной, он пробуждал что-то дикое, первобытное внутри.
Волна небывалой силы захлестнула меня.
Выпив его досуха, я сбросила мёртвое тело в подготовленную яму и повернулась к остальным.
Страх в их глазах был настолько сильным, что я почувствовала полное удовлетворение от своей мести.
— Кто следующий? — мой голос прозвучал низко, почти зверино.
Я разделалась со всеми четырьмя.
Троих поглотила, утоляя голод, но Олега оставила напоследок.
Его я закопала живьём, наслаждаясь его диким ужасом в полной мере.
Он кричал, задыхался, пытался вырваться, а я стояла сверху, орудуя лопатой, и смотрела, впитывая его страдания.
Дима наблюдал со стороны, молча ожидая, пока я свершу свой самосуд. Его лицо оставалось бесстрастным, но я чувствовала, как он напряжённо следит за каждым моим движением.
— Мы же маме не расскажем? — спохватилась я, когда всё было кончено.
Вампир расхохотался, его смех был громким и заразительным.
— Значит, ты немного порезвилась, а теперь боишься маминого гнева? — усмехнувшись, проговорил он, обводя взглядом кладбище. — Не бойся, она ничего не узнает. Это останется между нами.
— Ты ведь понимаешь, что это только начало? — неожиданно для самой себя спросила у него, сжимая кулаки. Адреналин бурлил в венах, подстёгивая меня. — Я не остановлюсь. Стольких ещё нужно наказать.
В моей голове вихрем проносились имена, складываясь в список смертников, приговорённых лично мной. Я жаждала уничтожить их всех, до последнего родственника, стереть их род с лица земли.
— В тебе проснулся хищник, — произнёс он. — Этот инстинкт будет гнать тебя на охоту. Но помни, за каждое убийство придётся заплатить.
Я усмехнулась, отмахнувшись от его слов.
Последствия меня не волновали.
Я чувствовала себя сильной, свободной и жаждущей мести.
Дима смотрел на меня с тревогой, но мне было всё равно.
Я никогда не смогу простить их за то, что они позволили этому случиться.
Маму, Диму, Ивана…
Я бы ещё поняла, если бы это были достойные соперники, но позволить выкрасть нас с Лёшей этим ничтожествам, отморозкам…
Не прощу никогда!
— Ты уверена, что сможешь контролировать эту жажду? — спросил он тихо. Его слова эхом отозвались в моей голове, но я оттолкнула их.
— Я не хочу её контролировать, — ответила я без тени сомнения.
— Хорошо, потом поговорим об этом. А сейчас идём домой, — Дима попытался завершить разговор, шагнув ко мне.
— Домой? — в моем голосе отчётливо прозвучали горечь и отчаяние. — Это больше не мой дом. Я больше никогда не хочу вас видеть!
— Василиса, я пон…
Я не стала слушать.
Резко сорвавшись с места, я растворилась в темноте.
Ветер свистел в ушах, деревья мелькали мимо размытыми силуэтами.
Я не знала, куда иду, но знала, что буду делать.
И никто меня не остановит!
14 глава
Рита
Василиса будто испарилась.
Две недели прошло, а поиски не увенчались успехом.
Её следы были повсюду, но сама она оставалась неуловимой, словно призрак.
На третий день после её исчезновения город содрогнулся от ужаса.
На площади появились родственники убийц. Живые мишени позора. Связанные, подвешенные на цепях между древними фонарями, с табличками, кричащими об преступлениях их отпрысков. Ветер трепал бумагу, и слова «Соучастники», «Потворщики», «Виновны» бросались в глаза каждому прохожему.
Василиса, движимая неутолимой жаждой мести, обрушила свой гнев на всех, до кого могла дотянуться. Родители, братья, сёстры, дяди и тёти превратились в живые символы её возмездия, в безмолвные укоры совести. Она не убивала их — пока что, — но унижала, выставляла на всеобщее обозрение, заставляя пережить хотя бы часть того стыда и боли, что испытала сама.