Когда солнце уже почти коснулось воды, ко мне пришла Василиса, купаться она отказалась, сказав, что смывать волшебные травяные настои – полное кощунство. Мы сели под ветвями могучего дуба, чтобы посмотреть, как солнце погружается в море. На эту картину я мог смотреть до бесконечности, она никогда не повторялась, не встречалось в моей жизни двух закатов, похожих один на другой, – то солнце казалось огромным и красным, тяжело и медленно погружающимся в пучину, то, наоборот, маленьким желтым кружочком, незаметно соскальзывающим с небосвода и ныряющим в воду. Я понимал, что такое разнообразие – лишь оптические эффекты, но красоту и очарование заката это не уменьшало. Стояла такая тишина, что я ощущал дыхание Василисы и думал: кто же из хранителей Заповедного леса додумался до столь прекрасной идеи – попросить создать неземное, волшебное место; сотворить море, берег и огромный Сказочный дуб? Или, наоборот, Лукоморье существовало всегда, а Заповедный лес пошел отсюда? Хоть любопытство и мучило, но задавать вопросы я не стал, чтобы не спугнуть сказочное очарование морского заката.
Мы дождались последних лучей и пошли домой, солнце зашло, но ночь еще не вступила в свои права, в небе красными полосами с золотистым отливом светились перистые облака, освещая нам путь. Когда мы уже собирались подняться на крыльцо, над нами пронесся ветерок, и к нашим ногам медленно упал черный листок бумаги.
– Это от Ари, – сказала Василиса, – только клан Воздуха так письма рассылает.
– А листок не отравлен и без подвоха?
– Учись прислушиваться к ощущениям и сам определять, а не спрашивать все время, может статься, что меня рядом не окажется.
Мне даже как-то обидно стало, легко сказать – учись сам определять, а вот если нет у меня еще таких навыков? Нет, случается, конечно, когда я что-то чувствую, но не всегда, а изредка, и то не все ощущения могу разобрать, но спорить и что-то выяснять не стал, все еще находясь в очарованном состоянии от увиденного заката. Наклонился и подал листок Василисе, на нем большими золотистыми буквами в красных отсветах почти погасшей вечерней зари вырисовывалось: «Предводитель клана воздуха, благородный, могучий Борей сегодня скончался после продолжительной болезни. Я имею честь пригласить предводителя клана Заповедного леса Василису и ее мужа Александра на похороны, которые состоятся завтра в двенадцать часов на горе Семи ветров. Предводитель клана воздуха Ариэль».
– А кто это такой? – не понял я. – Это, случаем, не тот самый Ариэль, про которого говорится в пьесе Шекспира «Буря»?
– Не тот, но назван именно в честь духа воздуха из бессмертной пьесы. Это полное имя Ари, а им у людей из клана Воздуха разрешается пользоваться или при достижении совершеннолетия, или когда человек становится предводителем.
– Это Ари несовершеннолетний? Да ведь он весь седой!
– Он и сейчас не достиг совершеннолетия, в клане Воздуха мужчина считается взрослым только после тридцати девяти лет.
– Ничего себе, странный возраст, а почему он бабу Веру не пригласил?
– На официальные церемонии приглашаются только предводители кланов с супругами и наследниками.
– И ты пойдешь?
– Обязательно! Пойдем вместе, отказ от приглашения – большое оскорбление, надо почтить память старика Бо-бо.
– Как ты его назвала?
– Это детское имя, до того как он стал Бореем, а у нас в клане его в шутку так называли и после совершеннолетия, только к смешному Бо-бо стали добавлять слово «старик», говорят, он сильно обижался, но до дуэлей дело не доходило.
Утром мы с Василисой облачились в парадные одежды клана, ими оказались почти традиционные русские народные костюмы, у Василисы – белая льняная рубаха, сарафан с кокошником, онучи и лапти, кстати, именно в таком наряде я Василису и увидел в первый раз в избушке Яги, только босиком. А у меня – рубаха-косоворотка, порты в полоску, онучи и опять-таки те же самые лапти, только большего размера. И еще пояс: шелковая веревочка желтого цвета толщиной с мизинец и двумя кисточками на концах, из-за нее я с Василисой чуть не поссорился. Против косоворотки я не возражал, на полосатые порты со скрипом согласился, а вот лапти и особенно пояс с кисточками меня никак не устраивали. По моему мнению, подобный наряд делал из меня клоуна, Василисе-то хорошо: ее маленькие лапотки практически не выглядывали из-под длинного сарафана, а мне с такими лыковыми чемоданами впору идти и выступать в цирке! Но пришлось подчиняться традициям в обмен на клятвенные заверения Василисы, что никто надо мной не засмеется. Ведь я с детства не любил оказываться в центре внимания и быть посмешищем, и всегда, если кто-то начинал меня дразнить, то все заканчивалось дракой. И я не обращал внимания на то, сколько обидчиков, сильнее они меня или нет, правда, от более крепких ребят чаще доставалось мне, но это никакой роли не играло, главное, я не давал над собой посмеяться!