Ночь безлунная, от сильного мороза в воздухе стояла белёсая мгла.
— Василько! — шепнул Василий. — Чуешь? Будто что-то землю скребёт. А земля будто бы вздрагивает!
— Ккаккая ззземля! Это я трясусь! — ответил Василько. — Ноги, как деревяшки.
— Что же ты молчал, чудак!
Стащил Василий холодные кожаные сапоги с ног Василька, дал ему свои валенки. Васильковы сапоги Василию тесны, но ради друга и потерпеть можно. Расстегнул стрелец шубу, укрыл ею казака. Ожил Василько, а оживши, уши насторожил:
— А ведь, правда, земля будто бы вздрагивает. Схожу-ка я поглядеть, что там враг затевает.
И в степь уполз.
Василий ждать устал, так долго Василька не было. В тесных сапогах ноги у него быстро закоченели. Пришлось сапоги снять, а ноги снегом натереть.
Наконец явился казак. Сразу же поменялся с Василием обувкой. О том, что видел в степи, сказал коротко:
— Пушки поляки ставят.
Командиры посовещались и решили утра не дожидаться. Разгородили в одном месте забор из саней, и вылетела в степь казачья конница. Пушкарей порубили, пушки, как могли, попортили, порох и заряды с собой увезли.
ХИТРОСТЬ ШЕРЕМЕТЕВА
Едва рассвело, бросились враги на табор. Лучше в бою погибнуть, чем замёрзнуть. У непривычных к зиме крымцев десять воинов за ночь закоченело до смерти.
Неистово наступали татары.
И вдруг из табора ударили пушки.
Удивился гетман Хмельницкий:
— Откуда?! Мы пушки в Белой Церкви оставили!
А воевода Шереметев улыбается:
— Большие оставили, а те, что поменьше, мы в санях под сеном везли. С пушками на душе легче.
— А ты — хитрец! — улыбнулся суровый Хмельницкий. — С таким в товарищах воевать надёжно. Может, в пушках твоих наше единственное спасение!
Весь день шёл бой. Теряли воинов наступающие, но и осаждённые тоже несли большие потери.
Вечером Хмельницкому доложили: дрова у кашеваров на исходе. Завтра кулеша будет не на чем сварить.
Собрали казаки раду — общий казачий совет. Русские воеводы и часть стрельцов тоже пришли…
— Помощи нам ждать не от кого, — сказал гетман тяжкую правду. — Гонцов, каких мы вчера послали, враги изловили. Вон их головы на пиках перед табором. Стоять нам здесь невозможно. От мороза все перемрём. Выход один — пробиваться назад к Белой Церкви.
— Верно! — сказали казаки, но воевода Шереметев возразил:
— Идти обозом невозможно. У врагов наших сильная конница, нас вырубят. Мы сильны пушками, а пушки на ходу будут нам не защита, а только обуза.
— Таборы не только нам, но и дедушкам нашим верно служили, — сказал гетман. — В таборе казак вдвое сильней.
— У русских в обычае такой войны нет, — всё ещё сомневался Шереметев. — Как это табором идти?
— А очень просто, — объяснил Хмельницкий. — Поставим сани в два-три ряда с обеих сторон. Войско между саней и пойдёт.
— Но такую оборону легко прорвать!
— Прорывают, — вздохнул гетман, — Но дальше оставаться в поле нельзя. Уже многие обморозились. И надежды — никакой. А когда пойдём к дому, не только люди — лошади станут веселей.
Кто-то из казаков крикнул:
— Эй! Не робей! Бог не выдаст — свинья не съест!
ТАБОР
Глубокой ночью казачий табор ожил, выстроился, двинулся в путь.
Впереди грянул залп пищалей, захлопали одиночные выстрелы, зазвенел металл о металл — голова табора пробивала и пробила кольцо окружения.
Враги не думали, что Хмельницкий осмелится идти напролом по голой степи. Дрожащее в продуваемых, промороженных шатрах войско было поднято и брошено в ночной бой.
Табор двигался медленно. Он ведь раздался вширь, сани тащились по целине. Оглобли задраны кверху. Лошади не спереди, как всегда, а внутри табора.
Василий с Васильком, со стрельцом дядькой Харитоном, с бывалым запорожцем Гмырей ехали в санях, прикрывавших табор с тыла. Сани здесь поставлены были в восемь рядов, по три в ряду. Их накрепко связали между собой. Десять стрельцов и десять казаков сидело в санях.
Бой шёл впереди. Там и полыхало, как в грозу, и гремело. Побитый враг чёрными тенями откатывался в ночь, и было в его повадках — волчье.
Калёный морозом снег визжал под полозьями так жалобно, словно маленькой собачке на хвост наехали. Звёзды стали большими. Может, от страха за людей.
Из степи надвигалось морозное облако, от табора клубами валил кудрявый вонючий пороховой дым.