Распахнулась дверь, и на пороге встала заспанная Кланька в нижней рубашке и с ухватом в руках.
Николай не раз уже видел ее мысленно вот такой — раздетой, с полными загорелыми руками, с высокой грудью — и, может, поэтому так не ко времени потянулся к ней. Но увесистый ухват угрожающе повис над ним, и Николай попятился назад.
Узнав его, Кланька сдавленно ойкнула и, сразу охрипнув, сказала:
— Чего же ты, Коля...
Она выронила ухват и, прикрыв грудь скрещенными руками, стала отступать в глубь избы.
— Иди же, ты, ну, иди...
Николай не знал, куда ему идти: в избу или на улицу — и растерянно пятился от дверей, пока не скатился с крыльца, поломав еще один порожек. «А крыльцо-то надо бы починить»,— подумал он, а потом долго вспоминал: сказал это про себя или вслух. Ему очень хотелось, чтобы вслух и чтобы обязательно услышала Кланька.
На сеновале было темно. И Николай долго искал мягкое сено. Он натаскал его в один угол, накрыл старым тулупом. Потом не торопясь разделся, лег и, как некогда в покосном шалашике, ощутил запах сена, и, как тогда, на смену тревожному смятению пришла уверенность, что все у него впереди и еще сбудется что-то необыкновенно хорошее...
СЛЕД УПАВШЕЙ ЗВЕЗДЫ
Уральская осень как хворостяной костерок, отгорает быстро. Едва запламенеют березы и осины, дохнёт с севера холодом, ударят листобойные дожди. А там уже жди заморозков и первого снега. Но на этот раз осень нарушила все запреты и сроки
Еще в самом разгаре было бабье лето, когда слабенький сиверок разыгрался в холодный ветер, и бесповоротная осенняя непогодь застала меня на перепутье возле хутора.
От ближней избы наносило дымом и банным духом. Я уже хотел было зайти в этот дом, чтобы отдохнуть, поесть, а если угодить на сговорчивого хозяина, то и попариться в бане. Но низкие тучи и морось не оставляли никакого сомнения, что ныиче у меня эта охота последняя и вряд ли еще выпадет до весны какая-нибудь оказия, чтобы передать леснику Петрухе радостную весть: я нашел ему подходящего приемыша.
Дорога в лесную сторожку круто забирала вправо от хутора. Я свернул на нее и, еще сомневаясь, так ли бесповоротно ненастье, спустился в лог, прыжком одолел неширокую речку и только в лесу отрешился от заманчивых соблазнов завернуть в хутор.
Лесная сутемень и тревожный шорох деревьев будто окончательно закрыли мне дорогу обратно. И теперь я, как любой путник, думал о цели своего нелегкого путешествия и о Петрухе, заново перебирая в памяти свое знакомство с ним и все, что я знал и слышал о нем с того самого дня, как появился он в этих краях.
В разгар прошлой осени — по здешним местам в самые гиблые времена — пришел он в Дубовское лесничество и определился в лесники дальнего и запущенного обхода. Дорогу туда указывали только шаткие мостовины прогнивших гатей, и никто не отваживался ходить по ней без особой нужды. А в осеннюю пору дождей и вовсе заплывала она прелой болотной водой. Но Петруха как-то одолел топи и заступил на службу задолго до санного первопутка.
На берегу бойкого ручейка, около старого дуплистого вяза, срубил он избу на два окна, поставил жиденькую изгородь и на этом закончил обзаведение хозяйством.
Забытый своим начальством и жителями окрестных деревень, которым не было никакой надобности ходить в таежную глушь, перезимовал Петруха безвестно, никого не тревожа.
Но едва появились на грядках первые огурцы, выхоженные терпеливыми заботами молодых и старых хозяек, покатилась по Дубовке и заимкам молва, будто бы есть у Петрухи огурцы необыкновенной засолки. И якобы в голос плачут женщины, потому как косяками идут мужики к леснику даже в будний день отведать Петрухиных огурцов, прихватив из лавки бутылку-другую сорокаградусной.
Слухи росли с каждым днем. Уже невозможно было отличить, где быль, а где небылицы, придуманные рассерженными женщинами. И в первых числах августа, когда мне случилось быть в Дубовских лесах и выпала возможность завернуть к Петрухе, уже рассказывали, что даже главный лесничий, слывший в округе самым примерным трезвенником, не удержался от соблазна и навестил лесника с далеко не служебными целями.
Дорога, припорошенная хвоей и первым палым листом редких берез, неширокой речкой текла из одного лога в другой и, увязнув в болоте, обозначалась по-настоящему лишь на полпути в гору: всякий, кто заходил сюда, торил через топи свою стежку. На редких сухих проплешинах в обнимку с елями росли кривые сосны. Местами деревья заступали едва приметную дорогу, и она уходила в подлесок или на противопожарную полосу, которая, видно, давно не знала ни метлы, ни лопаты. Ее затянуло травой и основательно заплело брусничником. И лишь изредка попадались чистые полоски, словно каждый раз в самый разгар работы убеждался Петруха в никчемности ее, бросал и начинал вновь, но уже в другом месте.