Я обогнул заросли шиповника и вышел на поляну. Была она небольшая, с бородавками маленьких затравевших муравейников, на которых торчали белесые метелки лисохвоста. Широкая на пригорке поляна, все больше сужаясь, скатывалась книзу. И там, в самой вершине клина, где стоял развесистый вяз, притулилась к лесу избушка, ставленная с экономной расчетливостью — незатейливо, но добротно. Крыша, сложенная без особой красоты из половинок бревен, надежно прикрывала избушку от осенних дождей и зимних метелей. И только два оконца, обрамленные некрашеными наличниками с кружевной резьбой удивительной работы, наводили на мысль, что осел здесь Петруха надолго, а может быть, и навсегда.
Когда я подошел к избушке, Петруха стоял в огороде, привалясь к шатким пряслам жиденькой изгороди.
Верно, был он в молодые годы могучим мужиком, потому как и теперь, когда заметно опустились плечи и запала крутая и широкая некогда грудь, сохранил молодецкую стать. И будто подтверждая, что он человек самостоятельный и ввязываться в спор с бабой — дело стариков и немощных мужчин, молча слушал крикливую частоговорку молодой женщины.
Рослая и привлекательная неброской, но приметной красотой, в простеньком ситцевом платье, была она хороша даже в гневе.
Женщина то вплотную подступала к леснику, то отходила и, кажется, хотела-таки усовестить его.
Или выплеснув весь гнев, или поняв всю бесполезность ругани, она замолчала, а потом вдруг заговорила тоскливым, жалостливым голосом.
— Ирод ты, Петруха. Его-то я как-нибудь на путь наставлю,— женщина кивнула на невзрачного мужичонку с плоским лицом, на котором, как пуговицы, пришитые равнодушной рукой, проступали тусклые голубые глаза.
Мужичонка устало покачивался и бессмысленно плямкал непослушными губами.
— Держи благоверного-то, не то упадет, — ухмыльнулся Петруха.
— И поддержу, — смиренно отозвалась женщина. — Его-то я поддержу. А ты вот что думаешь? Вон оно, твое подворье, — она повела рукой по пряслам изгороди, кое-где упавшей на широкие и длинные огуречные грядки.
— Давай, давай, Марья. Наводи критику, — оживился Петруха.
А полная рука Марии уже показывала на недостроенное крыльцо, у которого лежали полуошкуренные бревна.
— Хоть бы крыльцо скорее сколотил, вместо того чтобы мужиков приманивать. Ведь зима на носу! — отчаянно выкрикнула Мария и, потерянно махнув рукой, прибавила: — Да куда тебе. Одно слово — никудышный...
Петруха побагровел, дрогнула зажатая в зубах трубка. Видно, хотел он хлестнуть Марию крепким мужским словцом, но лишь потупился и, тяжело отшатнувшись от изгороди, зашагал к вязу, туда, где были врыты в землю скамейка и стол с неоструганной столешницей.
— Пойдем, что ли, домой, счастьице ты мое медное,— горько обронила Мария, подходя к мужу. Тот согласно закивал головой и даже попытался улыбнуться, но непослушные губы против воли хозяина сложились в пьяную гримасу.
Мария подхватила мужа под руку и, чтобы успевал он переставлять заплетавшиеся ноги, медленно пошла по тропинке, но вскоре остановилась и, оглядевшись, позвала:
— Ваня-ят-ка-а!
Петруха вздрогнул и поднял голову.
«Атка, атка!» — повторило эхо и не успело замереть, как настиг его новый призыв.
— Сыно-че-ек!
Из-за избушки выбежал мальчишка, очень похожий на Марию. Тот же чуть вздернутый нос, те же глаза, над которыми легли черные полудужья бровей. И, наверное, улыбалась Мария так же открыто, как ее сын, всем лицом, всеми конопинками веснушек.
Подбежав к матери, Ванятка ткнулся в ее свободную руку и, задрав давно не стриженную головенку, попросил:
— Мам, а я останусь? — И, предупреждая ответ матери, зачастил скороговоркой: — Я сам домой приду, я скоро. Дед Петруха обещал научить мордушки плести.
— Деду сегодня некогда. К нему вон дядя пришел. — Мария недовольно повела в мою сторону полным, покатым плечом и легонько подтолкнула сына на тропинку.
Я подошел к Петрухе, а он все еще смотрел вслед уходящей семье. И только потеряв ее из виду, глянул на меня, но так равнодушно, как смотрят в здешних лавчонках продавцы на безденежных покупателей.
— Значит, и ты, парень, пришел попробовать Петрухи-ных огурцов?
Я сказал, что зашел по пути.
— По пути, говоришь? — с улыбкой переспросил Петруха и вдруг засмеялся: — Милай, нет тут ко мне никаких попутных дорог...