Еще смеялись глаза его, еще подпрыгивали плечи под заношенным пиджачком, а в глубоких складках морщин на лице уже копилась серьезная решительность.
— Ну, ин ладно. Доставай бутылку-то. Парень ты, по всей видимости, городской, следом не прибегут.
Я подтвердил и, мысленно ругая себя за оплошность, смущенно признался, что у меня нет никакой бутылки.
— Из трезвенников, значит? Чудно, — недоверчиво покачав головой, сказал Петруха и убрал со стола стаканы, смахнул остатки недавнего пиршества, неохотно поднялся из-за стола и пошел к ручью.
Там он долго стоял над травяным закутком, заплетенным ивовыми лозинами. Потом достал маленькую кадушечку. Осторожно, как очень хрупкую и дорогую вещь, принес и поставил ее на стол.
— Пробуй. Натощак да на свежую голову, должно, лучше раскушаешь, — великодушно предложил Петруха, снимая с кадушечки крышку.
Под дощатым кругом лежали самые обыкновенные огурцы. Такие же, как у любой дубовской хозяйки: пупырчатые и гладкие, крупные и маленькие. Но, переложенные листьями незнакомых мне трав, источали они застоявшийся аромат августовского леса, когда каждая былинка набирает пахучую силу, а на лесных луговинах пахнет медом и запоздавшими цветами.
Этот запашистый настой лесного разнотравья впитался в хрусткую мякоть огурцов и сделал их необычайно вкусными. Чувствовалось, что, не в пример родословному умению, каким запасаются будущие хозяйки от матерей и бабушек, было у Петрухи тонкое чутье мастера. И, должно быть, не одну поляну обошел он, прежде чем собрал эти тонкие, как шильца, травы, маленькие, как пятнышко, листочки и такие же, едва различимые, коренья.
Положив на стол тяжелые кулаки, Петруха молча смотрел на меня. И только после того, как я почтительно отодвинул от себя кадушечку и вытер руки, он безразлично спросил:
— Скусно?
Оживился, когда я похвалил огурцы. Смутился и махнул рукой.
— Пустое. Эка невидаль. Не в этом корень опять же. Видал Марью-то? То-то же. Огонь! Весь дом на ей держится. А муж одна видимость. Рохля. Да все одно при деле, потому как женат человек и дите имеет. Значит, есть у него свой интерес, есть, за что держаться на земле. Вот и я, гляди-ко, в стезе ходил, пока шли с фронта письма от сынов и жива была моя Аннушка. Но как-то слегла она в самое предзимье сорок четвертого года и не поднялась. Не стало ее — шатнулся я, а устоял. И все бы помаленьку наладилось, да повалили вдруг на сынов похоронки. За полгода все трое погибли. Получил я последнее извещение, и будто у меня становую жилу подрезали. Ни жены, ни детей — кругом один как перст. И враз отказали все держаки. Выбился я из жизни, все равно что норовистая лошадь — удила в зубы, и заколесил по белу свету из одного лесничества в другое. Чисто колобок. С одного места, не понравится, — сам сбегу, с другого — оглянуться не успеешь, а уже оброс из-за огурцов дружками-запивохами. И опять сниматься надо... Нету никакого держака, паря, вот и носит меня по земле, — вздохнул Петруха. — А ведь какие сыны были у меня... По деревне идут — девки встречные в землю смотрят, боялись оказать себя, что хоть сейчас замуж за любого готовы. И работали парни на загляденье: что избы ставить, что по хозяйству управляться. Все переняли, что сам умел. И вот ни следочка не останется от моего ремесла... Нашел бы ты, паря, мне подходящего приемыша, а? — вскинулся Петруха. — Да ты не смотри на мою седину. Я, гляди-ко, иных и помоложе себя переживу, был бы интерес какой. Ить верно: от одиночества-то, того и гляди, свалит меня косая, и конец на том — ни роду ни племени. Все со мной уйдет... Поищи, паря. А я тут скорехонько все на самый лучший манер излажу. Избушку дострою, баню поставлю, в дом кое-что куплю.
Петруха неожиданно замолчал и уставился под ноги.
Он, видно, не мне первому рассказывал о себе и просил найти «подходящего приемыша». И, может быть, за этим же столом слышал он не одно клятвенное уверение исполнить его просьбу, но все ее запамятовали, и теперь Петруха, должно быть, просил меня скорее по привычке. И, будто заранее зная, что я тоже ничем не помогу ему, Петруха равнодушно смотрел мимо меня, ожидая, когда я уйду.
Но возвращаться обратно было поздно. Вечерняя заря уже отполыхала багровыми отсветами и теперь проступала между соснами, чтобы вскоре выгореть и заставить любого охотника приткнуться на ночлег там, где застанет ночь.
Зыбкие гати и незнакомая дорога были совсем не для ночного пути, и мне хотелось остаться здесь, разложить костерок и, кинув под голову охапку сена, смотреть, как осыпаются спелые августовские звезды.
Петруха, видимо, понял мои опасения. Новехонькое охотничье снаряжение со множеством бесполезных ремешков и крючочков, конечно, подсказало ему, что я не из тех, кто может отыскать жилье по запаху дыма, и, как о давно решенном деле, сказал: