— Ну, а теперь и спать пора.
В избушке было сумеречно. Добрую половину ее, заслоняя окно, занимала большая глинобитная печь. У другого окна, на полу, лежало плотно примятое сено, на котором, видно, ночевали припоздавшие гости Петрухи. Кивком головы ом указал мне туда же, а сам, не раздеваясь, лег на топчан, накрытый домотканым рядном.
Слежавшееся сено бесповоротно утеряло первородные запахи и мягкую зыбистость. Но я благословлял эту жесткую постель и радовался, что могу снять тяжелую куртку, расстегнуть все крючки и «молнии» на своем на редкость неудобном снаряжении.
— Не спишь еще? — неожиданно спросил Петруха.
— Нет, — охотно отозвался я, втайне надеясь на интересный разговор.
— В городе, поди, игрушек много?
— Есть, — поспешно сказал я, не зная, зачем они ему, и вдруг увидел на подоконнике деревянную фигурку глухаря, двуствольное ружье и разномерные грибы, сделанные еще неумелой, наверное Ваняткиной, рукой.
В раскинутых крыльях и вытянутой шее деревянного глухаря была лишь отдаленная схожесть с живой птицей, и все-таки я верил, что он поет и клокочет в нем неуемная весенняя страсть. Она тоже только угадывалась, будто оставляла место каждому увидеть глухаря по-своему и не спутать с одноликими целлулоидными собратьями.
Я сказал об этом Петрухе.
— Н-да, — неохотно отозвался он, сел на топчан и, раскурив трубку, тихо сказал: — И ведь какую жизнь можно поставить здесь. Любо-дорого.
Петруха будто напрочь забыл об игрушках и долго говорил, как заживет он на лесном кордоне вольно и богати-мо, как отвадит от дому «дружков-товарищей», наладит охрану лесов.
— Вона, паря, как оно повернется, — сказал он, выколачивая трубку, и неловко лег.
По тому, как неудобно подложил Петруха под голову руку, я понял, что скоро он встанет опять, закурит и будет сидеть, сцепив на коленях руки, безучастный и ко мне и к моим мыслям. В Петрухиных думах не было места ничему, что выходило за рамки его будущего «богатимого» житья.
Петруха не ждал и не хотел моих ответов.
В обговоренной с самим собой жизни ему не хватало только приемыша.
Утром Петруха угостил меня медом, огурцами, дал их в дорогу и пошел провожать. Видно, молчаливость моя и трезвое поведение обнадежили лесника, что я могу помочь ему. На развилке двух тропок он придержал меня за руку и снова, в который раз, напомнил:
— Так ты пошукай приемыша-то. Ведь найдется. В городе, в самой людской толчее живешь.
Я пообещал найти.
И пока шел по полянке, чувствовал, что Петруха так же, как вчера, когда уходила отсюда семья Марии, пристально смотрел мне вслед.
Мшистые трясины и старые гати, что кое-как держали меня летом, когда я шел к Петрухе первый раз, теперь покрылись лужами и расступались сразу же, как только я делал слишком поспешный шаг.
Я шел медленно и осторожно, но быстро выбился из сил и нетерпеливо поглядывал по сторонам, надеясь увидеть обихоженные противопожарные полосы — верный признак близости лесной избушки. А полосы, и старые, и подновленные, заваленные теперь ржавой листвой, были одинаково неприметны. И только увидев знакомые кусты шиповника, я понял, что скоро справа, у самого леса, покажется стожок сена. Он там и стоял, но был раздерган и осел на сторону.
На полянке сиротливо торчали невыкошенные былинки, несколько столбиков распавшейся изгороди, а под вязом на месте стола белел неказистый, наспех отесанный крест.
На перекладине его чернела надпись.
Старательные, но неумелые детские каракули сообщали, что под «сим крестом покоится прах Стерхова Петра Даниловича».
Некоторые буквы почти смыло дождем, другие разбухли, и, окруженные траурной фиолетовой каймой, едва проступали в своем первоначальном виде. А дождь все шел. Капал с креста, с облетевшего вяза, с крыши избушки. Он то затихал, то усиливался, будто по старому обычаю нанялся в плакальщики на поминках Петрухи.
По краям полянки еще цвели обойденные Петрухиной косой последние ромашки. Я сорвал несколько свежих цветочков, положил их на могилу и пошел в ближайшую деревеньку.
По самому взгорку глубокого оврага большой подковой выгнулась заимка, основанная староверами-углежогами. Внуки их работали теперь на лесозаготовках и сплавляли лес. На заимке сохранились кряжистые дедовские дома. Они еще были на виду, но рядом с ними стояли дома внуков. Такие же, только светлее и просторнее. А на самом конце заимки, куда шел я обогреться и высушить одежду, привалился к пригорку маленький домик.