Я осторожно постучал в покосившуюся дверь и, не получив ответа, нерешительно шагнул в избу.
— Милости просим. Проходите, — услышал я знакомый звучный голос, и навстречу мне из кухни вышла Мария.
Все в том же цветастом платье, в каком была она у Петрухи, и все такая же ладная, она тихо поздоровалась. И по тому, как внимательно оглядела мое, видимо, запомнившееся ей охотничье снаряжение, а потом задумалась на миг, я понял, что Мария силится вспомнить, где и когда она видела меня. Но, должно быть, так и не вспомнила и, еще раз коротко глянув на когда-то внушительные, а теперь уже потертые, мокрые и оттого еще более нелепые доспехи мои, заставила снять плащ, куртку и повесила их около печи сушиться.
Как всякого захожего человека, она усадила меня за стол.
— У нас здесь по-простому, не стучатся, — как бы извиняясь, говорила она, собирая на стол скороспелый ужин.— Глушь тут. В город разве по зимнику выберешься, да и то не каждый год. ,
В избе было не богато, но чисто. И, как в любом доме, мужскую работу делали здесь у порога. Там на перевернутой табуретке сидел Ванятка и вязал мордушку. Почти не глядя, выхватывал он из большой охапки ивовых прутьев нужную вицу и сноровисто переплетал тонкой веревкой, а потом отодвигал мордушку и, совсем, как Петруха, прищурившись, внимательно оглядывал сделанное.
Пока я ел, Мария вязала. Склонившись над спицами, она неспешно рассказывала о маленьких радостях таежной жизни в короткую летнюю пору и изредка поглядывала в мою сторону.
Я боялся, что она узнает меня, и тогда уже не миновать разговора о Петрухе. А я не хотел растравлять тихую грусть пустыми и теперь уже ненужными словами сожаления, чувствуя, что буду говорить невпопад и, может быть, совсем не то, что нужно в таких случаях.
Плащ и куртка еще не высохли, а на улице сгустились сумерки, и безответный крик петуха будто предупредил, что искать заброшенную дорогу в Дубовку я опоздал и мне придется заночевать у Марии.
На широких и сейчас еще пустых полатях я облюбовал покойный, по-моему, угол. Там висели длинные пленицы лука, какие-то травы и, наверное, лежал длинный нагольный тулуп.
Мария перехватила мои вожделенные взгляды и спросила:
— Аль на полатях постелить?
— Хорошо бы, — обрадовался я, но прежде чем залезть в приглянувшийся угол, вышел во двор покурить.
Дождь перестал. Небо прояснилось. В логу, над речкой, скопился туман и медленно поднимался к избам заимки. Я сел на чистый приступок крылечка и уставился в темную глубину неба, на котором, как первые всходы, уже проклюнулись то редкие, то густые россыпи звезд.
Было на исходе время большого звездопада. С неба то и дело срывалась какая-нибудь маленькая блестка и стремительно скатывалась за лес. Потом другая такая же неприметная небожительница истаивала в воздухе, но огненные следы еще долго указывали на то место, где поблескивала сгинувшая звездочка.
ДЯДЯ МИТРИЙ
За окнами творился ясный мартовский день. Дядя Митрий слушал сквозь сон, как поскрипывает его старая изба, и с нетерпением ждал, когда встанет на дворе солнце, чтобы, как каждое утро, заняться неспешной домашней работой, но вдруг вспомнил, что ему нужно, не мешкая, собираться в дорогу.
Он осторожно спустился с печки на холодный пол выстуженной избы, нашел сапоги, и зная, как студено в их кожаном нутре, высоко намотал холщовые онучи. Ногам стало тесно, но тепло. Разминая засохшие портянки, он прошелся по просторной горнице, потом надел фуфайку, повязал шею старым головным платком покойницы жены и, как всегда перед дорогой, присел к столу.
Дядя Митрий уже давно готовился к этому дню. Осенью ему отказали от последней стариковской работы. На стражу дубовских складов заступил Никанор Дудочник. Ему было семьдесят восемь лет, и он имел старую, но еще исправную одноствольную «тулку» со всем огненым припасом. Дядя Митрий был старше Никанора на два года и совершенно безоружным, что и послужило причиной его полной отставки от артельных дел. После октябрьских праздников дядя Митрий стал хлопотать пенсию.
Он с немалым трудом добыл нужные бумаги и теперь, когда они вот уже вторую неделю лежали в кармане его новой фуфайки, дядя Митрий почувствовал, как отдаляется от него вся его прошлая жизнь.
Он уже несколько лет никуда не выезжал из Дубовки н боялся дальней дороги, со дня на день откладывая свое нелегкое путешествие, и даже хотел было положиться на председателя сельсовета, но тот надоумил его сходить самому, потому что в бумагах якобы были какие-то неясности.