Согбенная спина и трясущиеся руки давным-давно утеряли прежнюю силу. Лысая голова и маленький нос, заблудившийся в бороде и оттого причинявший зимой множество неприятностей, тоже не прибавляли дяде Митрию особого мужского достоинства.
Раньше он совершенно не интересовался собой, а теперь каждая мелочь имела значение и свой особый смысл, потому что, как казалось дяде Митрию, прямо или косвенно умаляла былую уверенность в себе.
От неуместной пьяной похвальбы дяде Митрию стало стыдно. Он, не поднимая головы, доел пельмени, твердо решив возвращаться домой в одиночку. В другое время он, конечно, не отказался бы от словоохотливого компаньона, теперь же острая на язык Верунька могла окончательно испортить праздник.
Расплатившись, дядя Митрий сказал Веруньке, что ему нужно забежать в магазин, что он обязательно зайдет за ней, но, выйдя из столовой, свернул в переулок и только потом вышел на большак, все еще опасаясь, что кто-нибудь из знакомых навяжется в попутчики.
Дорога подтаяла. Не по-весеннему подслепое солнце все-таки растопило лужи. Накатанная твердь большака утеряла утреннюю неподатливость и хрустко оседала под ногами, сдерживая шаг. Этого дядя Митрий боялся больше всего: он должен был поспеть на токовище, когда солнце повиснет над самой маковкой старой березы. Тогда косач, по прежнему времени, начинал свою вечернюю песню и расходился в полную силу к самому солнцезакату.
Дядя Митрий с тревогой ожидал поясничных болей. Поясница всегда отказывала к вечеру, но все еще не болела и не дала знать о себе до самого токовища.
Дядя Митрий все-таки опоздал. Багровое солнце зашло за вершину березы. Но за годы, пока он не был здесь, дерево, по его предположению, выросло, и он присел на вытаявший пень в полной уверенности, что пришел вовремя и обязательно услышит вечернюю песню старого тетерева.
В полинявшем небе еще не угомонились жаворонки, в мелком березняке весело тенькали синицы, но с минуты на минуту должны были замолкнуть все голоса, смятые песней токовика.
Отметая назойливый гомон птичьей мелочи, дядя Митрий прислушался и будто бы уловил первое колено песни, и тотчас мысленно продолжил волнующие перепады косачиного голоса. Захваченный воскрешенной из памяти песней, он не заметил, как неподалеку от него пробежала худая лиса, как замолкли неугомонные пичуги, и, очнувшись, уже не застал за березой солнца.
Солнце закатилось. Там, где оно нырнуло за лес, жарко полыхали деревья, а косач все не пел. Дядя Митрий сложил было вину на свою глуховатость, но отчетливый крик ночной совки, докатившийся к нему с вершины лысого угора, заставил его переменить свое мнение.
Теперь дядя Митрий был твердо уверен, что припоздал. Осторожно выбираясь на дорогу по давнему санному следу, он прикинул, как долго продержится наст и как морозны могут быть вечерние зори. Он хотел угадать на самую ясную, чтобы обязательно наведаться сюда снова и послушать старого хороводника, втайне надеясь, что, как прежде, воспрянет духом и уйдет с токовища помолодевшим.
ПОЧТАЛЬОНКА
С войны Катерина вернулась налегке В небольшом трофейном чемодане привезла она две пары шелковых чулок и несколько нарядных платьев. С этой нетяжелой ношей она прошла пешком тридцать верст от станции и в сумерках поднялась на Въезжую гору, откуда была видна вся Дубовка и откуда в последний раз оглянулась она, уезжая на фронт.
Катерина скинула с плеча притороченный к ремню чемодан и опустилась на землю. Она не однажды представляла, как приедет в Дубовку. Каждый раз это случалось по-новому, но всегда радостно. И, знать, оттого, что очень часто грезила Катерина возвращением домой, она не почувствовала былой радости, до времени износив ее в памяти и в разговорах с подружками.
Слабеньким отголоском прежних представлений отозвались в душе только крики как раньше голосистых заречных петухов. Катерина бездумно смотрела на черные крыши домов, чуя, как копится в
груди какая-то тяжесть и плотным комком подступает к горлу. Когда перехватило дыхание, Катерина ткнулась лицом на скрещенные руки, упала на землю и вместе с горечью полыни ощутила на губах соленый привкус слез Рвался изо рта по-бабьи жалобный крик, но Катерина удержала его и зашлась беззвучным плачем, чувствуя, как постепенно уходит из нее тяжесть, будто стекая вместе со слезами на землю.
Земля все еще была теплой. От нее отдавало запахом молодой лебеды, сквозь который трудно пробивался едва уловимый аромат ранней кашки.