Из деревни наносило дымом. Неподалеку кто-то пилил дрова, лениво взлаивали собаки. Деревня была как раз в той переходной поре от вечера к ночи, когда каждый, у кого есть неотложная работа, спешит сделать ее до темноты.
Узнавая знакомую разноголосицу вечерней улицы, Катерина привычно выделяла из нее размеренный стук валька на речке, звон подойника и то визгливые, то приглушенные скрипы ворот и калиток. Все это было приметами отлаженной довоенной жизни, и, видно, поэтому Катерина вскоре уняла слезы, но еще не отошла от них, не скинула усталости пешей дороги и, прежде чем пойти домой, хотела набраться сил и успокоиться.
Катерина не ждала от односельчан ни особых почестей, ни особого внимания. Ее две медали не шли ни в какое сравнение с орденами дубовских мужчин. Чтобы , не растравлять тех, у кого лежали в сундуках похоронные, она решила попасть домой незамеченной и побыть одной.
К дому Катерина вышла задами. Она привычно отворила воротца в углу неровной изгороди и вошла в высокую траву заросшего огорода. Трава была густая и, пока Катерина шла к двору, до блеска обмела сапоги. На крыльце дома она снова почувствовала, как саднящая тяжесть обложила сердце. Катерина прислонилась к косяку и стояла так, пока не источилась боль. Она отпустила быстро, не оставив после себя никакого следа, будто только аукнулась с прежней, выплаканной на горе.
Из избы на Катерину пахнуло нежилым. Сквозь пыльные окна точился слабенький свет вечерних сумерек. Катерина нащупала на столе лампу и, совсем не надеясь, что из нее можно добыть огонь, поднесла к фитилю зажигалку. Фитилек вспыхнул. Катерина вспомнила, что доливала лампу накануне отъезда, и в ней, видать, остался керосин.
В избе было грязно. На столе лежали клочки обоев и какие-то изъеденные мышами огрызки. Под порогом валялись черепки разбитой корчаги.
Уезжая на войну, Катерина верила, что вернется обратно, и прибрала в избе. Теперь она растерянно смотрела на замусоренный стол, будто, как на фронте, зашла на постой, вслед ушедшим вперед солдатам.
Сдавила сердце обида.
Катерина села на пыльную лавку, оглядела горницу. Снова навернулись на глаза слезы, но она не дала им воли. Решительно скинула гимнастерку, достала из-под печки ведро и заскорузлую тряпку, принесла из колодца воды.
Вода была холодная и приятно остужала натруженные руки. Скоро Катерина привыкла к ее студености и старательно терла оконные стекла.
Вымыв лавки и подоконники, Катерина принялась скоблить натоптанные половицы.
Изба посветлела. Правда, в ней еще не было должной опрятности и еще не выветрился застоявшийся воздух, но каждый уголок небольшой, как блиндаж, комнаты все больше приобретал прежний вид.
Катерина пыталась наметить, с чего начнет завтрашний день. Ожидая его на войне, она была твердо уверена, что будет он светлым праздником. Но, прибрав в доме и оглядывая его простенький наряд, Катерина увидела подопревшую матицу и надломленную притолочину полатей.
Изба была старая. Ее следовало поправить давно. За три года, что пробыла Катерина на фронте, видать, ушли последние сроки ремонта, и дом вдруг обветшал всеми главными держаками. Примечая старые и новые изъяны, Катерина принимала их как должное, но уже никак не могла поворотить думы в завтрашний день. Заслоненный ветхостью запустевшего подворья, он сразу и окончательно вылинял до будничных забот. С ним не вязалась ни одна красочная подробность, какие придумала она на фронте. Небогатый наряд комнаты каждой вещью знакомого и нехитрого деревенского обихода воскрешал далекое прошлое.
Катерина вспомнила себя маленькой девочкой в красном коротком платьице, потом сразу семиклассницей. И хоть не могла пожаловаться, что обошли ее стороной детские радости, ни разу не споткнулась память о них и увела сразу в серый осенний день, когда соседи и она, тогда уже взрослая девушка, хоронили мать. Этот день Катерина помнила отчетливо: и то, как она бросила на крышку гроба первый ком земли, и то, как шла домой по облетевшим и смиренно неподвижным перелескам.
Сиротство Катерина помнила плохо. В ту пору ей постоянно не хватало времени, чтобы управиться со всеми делами, и, может, поэтому не сохранилось от тех дней ничего, что запало бы в память.
Теперь был черед войне. И она уже, как въяве, встала перед глазами черными кустами разрывов, но тут Катерина услышала тяжелый стук в ворота. Стучали, похоже, давно. Кто-то, видать рассерженный за столь долгое домогание, давал знать о себе тяжелым дрючком.
Катерина накинула гимнастерку и выскочила во двор. Ржавая щеколда намертво прикипела к ушкам запора. Катерина вооружилась вальком, и пока сбивала окалину, из-за ворот доносилось сдержанное кхаканье. По нему Катерина безошибочно узнала смирного и покладистого мужика Кладкина.