Катерина хотела вернуться в дом, но в неверном свете из окошек избы заметила у заплота лавочку. Обмяв вокруг нее малорослую крапиву, она осторожно села на скамейку, ощутив под собой ее податливую неустойчивость.
Усталость и глоток разбавленного спирта туманили голову, клонило в сон, но Катерина все уютнее пригревалась на лавочке и не спешила в дом. Она боялась пустой избы, где, как на попутном фронтовом постое, лежали приметно вещи ее военного обихода.
От войны Катерина отвыкала трудно.
По ночам ей снились женская землянка, крикливый командир взвода и бомбежки. Даже в поезде, на пути домой, она будила соседей заполошным криком «воздух». Только последнюю ночь перед своей станцией провела спокойно и сошла с поезда бодрой и выспавшейся. Тогда она, видать, перешагнула какую-то грань, за которой лежала
Дубовка, единственная для нее деревня, которая могла отринуть войну, потому что помнила ее Катерина по-довоен-ному тихой.
Деревня еще спала самым крепким послеполуночным сном, а темнота уже поредела и повернула вспять. Она отступала в лога и к заречному лесу.
Катерина слушала ненавязчивые ночные звуки. Посередь деревни, у клуба, играла гармонь. Она уже давно выводила деревенскую полечку. Гармонист старался не на шутку, но безбожно перевирал мелодию.
В Дубовке никогда не было мастерых гармонистов. Местные музыканты, как сговорясь, не поднимались до настоящего совершенства, и только прощальную кадриль играли с завидным умением. В былые годы ее начинали как раз в эту пору. Однако гармонист не придерживался прошлых привычек и все еще пиликал польку, а когда все-таки перешел к кадрили, Катерина поняла, что он основательно осрамил всех своих предшественников. Он, верно, и сам понимал это, и вместо старой получасовой нормы отдал кадрили всего несколько минут, а потом грянул «страдание».
Катерина знала великое множество частушек и слыла хорошей песенницей. Она издалека, «по звону», узнавала каждую из своих соперниц, а теперь не нашла ни одного знакомого голоса: певуньи, видно, были из тех, что еще совсем недавно робко стояли на лужке далеко за кругом, но подросли за войну и ходили уже в невестах.
Кто-то запел любимую частушку Катерины. Она прислушалась, обрадовалась и почуяла вдруг, как накатывается на нее застарелая тоска. Эта тоска по дому не давала ей покоя все военные годы. Она помогала ей обойти соблазны легкой жизни, и, должно быть, береглась и уцелела Катерина тоже лишь оттого, что постоянно помнила о Дубовке.
Временами она все еще не верила своему возвращению домой. Нет-нет да и вставали перед глазами то дорожные мытарства, то последняя фронтовая землянка. И, чтобы заслонить эти воспоминания, Катерина решила сходить на лужок. Она еще не знала, подойдет ли к девчонкам или только издали посмотрит на игрища, и все-таки, как раньше, захолонуло сердце от тревожного ожидания чего-то хорошего.
«Смотри-ка ты», — удивилась Катерина сама себе и даже собралась было пойти в дом посмотреться в зеркало, но сбивчивый голос гармошки неожиданно смолк.
«Ну и засонюшки».
Катерина откинулась к забору и стала внимательно слушать озорные девчоночьи «страдания».
Частушки были все те же, какие пели в Дубовке до войны, только дролечка стал теперь лейтенантом. У него, как и должно, была военная походочка, были ордена и медали, ясный взгляд и хорошее обхождение.
А у парней ничего не изменилось. Они, как и прежде, сыпали с картинками. Один из них завернул и вовсе несусветное, и, будто устыдившись откровенной похабности, парни умолкли. Скоро реденько, но решительно запостукивали калитки: Катерина представила, как спасаются девчонки от своих настырных кавалеров, вспомнила, как убегала сама.
«Быльем уж поросло», — мимоходом подумала она, но вдруг щемливо заныло сердце, и Катерина будто вернулась в свою довоенную жизнь: она увидела на дороге стайку девчонок. Они, как в былые годы, шли тесно, взявшись под руки. За ними нестройным рядом следовали парни. Раньше один из них сворачивал к дому Катерины. Кто-то свернул и сейчас.
Катерина вздрогнула.
Она наизусть помнила письмо, в котором Кладкин отписал ей, что на Гришу Клячкина пришла похоронная, но этот, шедший к ней парень, был поразительно похож на Григория и ростом, и широким разворотом плеч, и так же нес под мышкой гармошку. Чтобы получше разглядеть его, Катерина даже привстала, а когда узнала в нем брата Григория Тошку, отяжелела вся и, как упала, плюхнулась на лавочку.
— Мать моя богородица! Никак Катерина Ивановна? Привет вам и внимание, — сказал Тошка и почтительно остановился у свободного конца лавочки.