— Я, Катерина, через неделю замещать тебя поеду. Да.
Вот. — Тошка выхватил из кармана замусоленный клочок бумаги. — Написано: Клячкину Теофилию Николаевичу явиться в девять ноль-ноль в Усовский райвоенкомат. При себе иметь кружку и др. и пр.
— Счастливый ты, Тоша. Война кончилась, — сказала Катерина.
— Жалко! Надо бы поглядеть на ее сблизя, да и орденишко какой-нибудь отхватить.
— Ой, дурак!
— Дурак, — согласился Тошка.
Он на миг задумался, а потом наладился на прежнее, и не поймешь: то ли шутит, то ли всерьез говорит.
— Может, на фатеру до свету пустишь? Домой идти далеко.
— У меня перины нету. Разве когда заведу.
— Да. Видно, не дождусь, — пожалел Тошка.
Он ловко выхватил из крапивы гармошку, развернул ее, сдвинул и уже на ходу сказал:
— Приходи слезу пролить.
Григорий, помнится, уходил от ворот Катерины словно спотыкаясь. Тошка ударился бегом, а Катерина, как раньше, слушала затихающие в улице шаги и, как раньше, ушла в дом не прежде, чем замерла в проулке торопливая Тошкина поступь.
Будто Григория проводила.
Наутро Катерина проснулась бодрой.
Она еще лежала в кровати, но уже чувствовала, что без остатка ушла дорожная усталость и она по-прежнему легка и невесома.
Катерина вскочила с жесткой, по-походному нетолстой постели, вышла во двор, умылась колодезной водой и будто родилась заново: так хорошо и свежо было босым ногам и всему ее крепкому телу.
Утро уже отгорело.
День занялся ясный и безветренный. Солнце уже выпило росу на открытых местах, но еще не нагрело землю, и Катерина ощущала ногами ее холодящую испарину.
В избе было тоже прохладно. От чистого и теперь уже сухого пола пахло смолой, и поэтому Катерину и в доме не оставляло ощущение свежести. Она убрала постель, вы-пула из чемодана платья, чтобы выгладить их, и уже принялась за эту работу, когда в закрытые окна толкнулся звон колокольчиков, а потом заполошный крик:
— Эй, сторонись, ворона, задавлю!
«Тошка тешится. Счастливый. Война кончилась», — подумала Катерина и удивилась: ничто военное не ворохнулось в памяти. Думалось легко и о разном, но ни на чем не останавливались мысли Катерины. Она и сама не знала, что стоит сейчас на середине между прошлым и будущим, а оттого коротки и неназойливы думы и не склоняются они ни на ту, ни на другую сторону жизни, разделенной надвое войной.
Полоненная тишиной и покоем, Катерина не услышала, как звякнула щеколда и как скрипели ступеньки лестницы. Очнулась от звона упавшего в сенях ведерка.
В дверях стояли Кладкин и Тошка. Оба были навеселе и оба пытались войти в избу вместе.
— Это, значит, мы, Катерина. Я, то есть, и вот он, Теофи-лий, — объявил Кладкин.
— Точно, — сказал Тошка и, опередив Кладкина, вошел в избу и сел на лавку, норовя приклонить куда-нибудь голову.
— Устал парень, — сказал Кладкин, но тотчас спохватился:— Однако не всегда. Иной раз и дольше нынешнего на ногах, а бодрехонек. Опять же привычка нужна, тренировка... А по извозной части непревзойден. Непревзойден! Нет! Кого за горючим? Теофилия! Кто раньше всех с элеватора возвращается? Опять же он, Теофилий...
Кладкин давно перемахнул ту границу, за которой, как на привязи, держалась до поры его словоохотливость, и, расписывая Тошкины добродетели, добрался до родословного дерева. По нему Тошка был и вовсе знаменит. Одна веточка указывала на директора завода в областном городе, другая вела аж в одно московское учреждение.
— Не туда правишься, дядя Степан. По-существу давай, — перебил его Тошка.
— Тебе, Теофилий, слово не дадено. Твое дело помалкивать, — сердито оборвал его Кладкин. — Вот я и говорю, хоть куда парень. Без него в колхозе как без рук. Колхозный интендант. Ну, это, значит, с одной стороны, а с другой, Катерина...
— И снова не туда, — подосадовал Тошка.
— Теофилий! — теперь уже грозно крикнул Кладкин и, усмиряя голос, покхакал немного, но непредвиденное вмешательство Тошки, видать, спутало весь порядок заготовленной загодя речи. Кладкин махнул рукой и неловко присел на краешек табуретки.
— Чего это ты, дядя Степан, вроде сватать собираешься?— спросила Катерина.
— Во! В самую точку! — сказал Тошка.
— Ох, поганец! Весь распорядок нарушил, — вскочил с табуретки Кладкин. — Как уговаривались? Ты, значит, сидишь, представляешь себя, а я сватовство веду.
— Будет, дядя Степан! Отложи-ка ты этот спектакль до другого, подходящего случая, — недовольно сказала Катерина.
— Вот те раз, — растерялся Кладкин, а потом склонился к ней и зашептал на ухо: — Сдурела, девка. Экого парня спроворил тебе. Да он... да что там говорить.