— Ну и хорошо, — сказала Катерина. — И не будем говорить.
— Да ты погоди, погоди, девка, — не отступал Кладкин. — Не ладно ведь так-то... Ох, нет! Видно, не осилю я эту работу... Ага, вот и подмога появилась.
В избу влетела Тошкина мать Дарья. Она взвихрила воздух подолом широченного праздничного сарафана и молча замерла у порога. Перевела дух. Потом скоком оглядела всех, кто был в доме. Уставилась на Катерину.
— Вон оно чего, — все еще не отдышавшись, сказала она и зачастила взахлеб: — Ах ты, сучонка! Подстилка командирская! Старшого сманивала, сманивала, а теперь до младшего добралась. Ну нет! С кем научилась спирт жрать, тех и обхаживай. Замуж собралась! Добришко напоказ выложила...
— Остановись, кума! Святое дело нарушаешь! —трезвея, закричал Кладкин.
— Я те остановлюсь, сводня, я те покажу святое дело! — взвилась Дарья и ринулась на него с кулаками.
Кладкин попытался организовать круговую оборону. Он стал спиной к печке и заслонился табуреткой, но Дарья вырвала ее, швырнула на пол и вытолкала Кладкина в сени. Тем же манером она выпроводила туда Тошку и вернулась обратно.
Катерина еще не осмыслила всего происшедшего. Дарьина брань обожгла крапивой и будто придавила ее. Но длилось это только мгновение, а потом, как часто случалось на фронте, когда приставали к ней не в меру ретивые лейтенанты, Катерина почувствовала, как вызревает в ней страшная, туманящая рассудок ярость и просится наружу заученным словом.
— Вон! — не помня себя закричала Катерина.
Дарья попятилась.
— Солдат, истинно солдат, — испуганно зашелестела она опавшим голосом и, нащупав вытянутыми назад руками двери, опрометью кинулась на улицу.
Всю неделю, пока гуляли новобранцы, Катерина не выходила из дому.
Прибегала несколько раз давняя подружка, поведала о бабьих пересудах: будто бы рассказывает Дарья с божбой и крестным знамением, как огрела ее Катерина табуреткой, после чего якобы начались у ней пронзительные головные боли.
Сарафанная почта работала вовсю. Пока ходили Дарьины россказни от деревне к деревне, табуретка как-то превратилась в нож, и к концу недели Катерина прослыла форменной разбойницей.
Когда уехали новобранцы и поутихли досужие разговоры, Катерина пошла определяться на работу.
В правлении колхоза по полуденному времени было безлюдно. Катерина застала там только председателя. Кузьмич стоял около большой школьной карты и держал в руках развернутую газету. Карта занимала целый простенок и, как настоящее военное пособие, была раскрашена красными и синими стрелами. Линия фронта протянулась неровной цепочкой красных флажков, связанных меж собой тоже красной карандашной линией, проглядывалась издали и была заметно сдвинута на территорию союзников.
Кузьмич считал эту войну последней и был несокрушимо уверен, что после победы все европейские — а гляди, так и заморские — государства обернутся в советскую веру, и покривил душой: серьезно потеснил союзников и сейчас, должно быть, искал в газете подтверждения своей теории.
Заслышав за собой человека, Кузьмич неохотно сложил газету и обернулся.
— A-а! С победой, Катерина. Давно жду, а ты все не показываешься. Слышал, с гражданским населением не поладила.
— Было дело, — коротко подтвердила Катерина, чтобы порошить подробности сватовства Тошки.
— Ну-ну, — примиряюще сказал Кузьмич. — С чем пришла, не знаю, но, думаю, насчет работы. Угадал, значит. Рассказывали, что была ты связисткой. Давай-ка по этой же части, почтальонкой?
— Не пойду! — отрезала Катерина.
— Да не возражай ты сразу, не возражай, — мягко протянул Кузьмич.
— Не пойду! — упрямо повторила Катерина. — Лучше на ферму.
— Ох ты, чертово семя! — не сдержался Кузьмич. — Замучился я с вами. И когда только мужики появятся? Нет у меня для тебя другой работы, и на ферме ничего нет.
Катерина отказывалась. Но Кузьмич стоял на своем.
На другой день Катерина пошла в соседнюю деревню на почту. Заведующая, седенькая старушонка, обрадовалась — видно, не было на эту работу охотников, — вручила ей потрепанную сумку, долго говорила о важности почтовой службы и ее, Катерины, обязанностях.
Катерина слушала с пятого на десятое. Она твердо решила за неделю найти себе новую работу. Но как-то незаметно прошел загаданный срок, а потом и другой...
И вот все еще в почтальонках. Второй год пошел. Поначалу, правда, было неловко: здоровущая деваха, а таскает легонькую сумку, в которой добра-то — три правленские газеты да два десятка писем. А потом ничего, пообвыкла. Видать, пожалел ее Кузьмич, не пустил на ферму. С коровами с утра до ночи проваландаешься, с почтой за полдня управляется. День за днем, день за днем и живет потихоньку. Летит время, гляди, и осень скоро... Эко, задумалась опять.