Через год-другой он узнает всю тяжесть этой работы и не раз, когда доведется ему косить густую и высокую траву, придет к стану смертельно усталым. Но, если затеется в мужской артели серьезный разговор о приятном деле, вспомнит свой первый прокос и непременно расскажет о луговой страде. Есть место на покосе и азарту, и нелегкой ноше, когда гнутся и потрескивают вилы. И, видно, поэтому каждый хочет испытать себя на покосной работе да так и останется потом ее вечным приверженцем. И уже нет ему покоя, когда поплывет над лугами дурманящий запах лабазника.
Андрон никогда не загадывал, на какой день придется начало сенокоса, но каждый год безошибочно определял это время по тому едва уловимому аромату утреннего воздуха, в котором перемешиваются все запахи травы.
Теперь она, по всем приметам, уже перестояла добрый десяток дней.
«Поторапливаться надо. И, верно, затянули что-то с сенокосом, а вдруг ленет? Дождю ведь и впрямь не прикажешь!»— встревожился Андрон, вспомнив наказ бригадира.
Но ничто не указывало на близкое ненастье. В лесу звонко тенькали синицы, и было в меру оводно, что случается только в устойчивую сушь.
Андрон унял тревогу, прибавил шаг, но догнал возы только на горе. Лошади, одолев ее, пошли веселее. Андрон вскочил на заднюю подводу, устроился поудобнее и даже приготовился вздремнуть, когда над возами вдруг вскинулся крикливый голос Дарьи:
— Вот ведь, лешак окаянный, чего благословил!
Дарья зазвенела посудой и пообещала выдрать этому
лешаку бороденку. Правда, бороденка была будто бы жиденькая, и все-таки Дарья хотела высмыкать ее до голого места.
Андрон долго не мог понять, кому и за что грозит столь страшное наказание. Но вскоре выяснилось, что лешаком, антихристом и бесом (к тому времени Дарья перебрала всю нечистую силу) был тихий и молчаливый кладовщик Вася Егорашкин. И виноватила его Дарья за то, что он якобы подсунул ей нелуженый котел, чего она впопыхах не заметила, и будто бы сделал это не без злого умысла, потому что ни в каком другом котле каша не выпревает до настоящего вкуса.
— Сил моих больше нет! Откажусь я, к лешему, от этой должности, — сердито сказала Дарья, и Андрон представил, как она скорбно поджала губы: дескать, обижают первейшего кашевара.
Андрон уже не помнил, когда стала Дарья общественной поварихой, — было это давно и, кажется, тоже в сенокосную страду. В тот год из района особенно густо шли и ехали в колхоз уполномоченные. Один из них как-то определился на постой к Дарье и будто бы отведал какую-то необыкновенную кашу. Вскоре об этом стало известно в правлении. Дарью тотчас же назначили поварихой, и с того времени она бессменно пребывала в этой должности.
Правда, в последние годы авторитет ее заметно пошатнулся. То ли оттого, что уполномоченные уже не ездят в Дубовку, и Дарья поубавила старание, то ли по какой другой причине, но ходили слухи, что жалуются на нее колхозники и поговаривают определить на это место другого человека.
Эти слухи, видать, дошли и до Дарьи. Она, слышал Андрон, долго не соглашалась быть поварихой на сенокосе, и, может быть, ее отставили бы от этого дела по собственному желанию, но послать было некого. И, должно быть, только потому, что обратились к ней по крайней нужде, Дарья считала себя ущемленной и теперь никак не могла успокоиться.
«Вот ведь язва», — подумал Андрон и хотел было пугануть Дарью каким-нибудь крепким словечком — это ее усмиряло как нельзя лучше, — но тотчас забыл о ней. Из-за реденького мелколесья показалась маленькая лужайка, и думы Андрона повернула на другое.
Здесь он однажды еще мальчишкой перекладывал раструсившийся воз и здесь же через десять лет сосватал краснощекую Ульку Горохову.
С того года Андрон стал выделять эту лужайку из всех прочих своих памятных мест, и если доводилось быть тут одному, останавливался передохнуть и, должно быть, потому, что положил здесь начало своей многодетной семье, вспоминал свою прошлую жизнь.
Он и сейчас стал перебирать в памяти минувшие годы. Одна по одной вставали перед мысленным взором Андрона дождливые или ясные осени, скоротечные весны, вспоминались знойные летние дни.
Довоенное помнилось плохо. Разве вот только как плясал у себя на свадьбе да как уезжал на войну с песней и несокрушимой уверенностью к осенней работе вернуться домой.
Думы перескакивали с одного на другое, пока, будто споткнувшись, не остановился Андрон на том дне, когда приехал с войны. И, должно быть, оттого, что, не в пример довоенной поре, хлебнул он после фронта и горького, и сладкого, держались в уме события тех лет прочно и в надлежащей последовательности, как будто разматывался клубок с узелками на память.