Бабы держались компанией и степенно. Сейчас их заботило хорошее жилье, и они приглядывались к добротным балаганам, чтобы вовремя перенять их у прежних постояльцев.
Андрон тоже любил крепкие просторные балаганы и ставил их основательно. В неровном рядочке сенных кутков он не нашел ничего подходящего для себя и решил сложить новый балаган, но прежде, чем приняться за эту работу, пошел к мужикам.
Под навесом из тонких жердочек, где в непогоду обедали покосники, прежний старшой Кладкин сдавал дела Толянке Перегудову.
Когда Андрон протиснулся к шаткому столу, как и все здесь, тоже сколоченному из жердей, Кладкин уже свернул покосную бухгалтерию, которая от начала до конца уместилась на половине тетрадного листа, и бережно засунул бумажку в карман пиджака.
— Работы, паря, хоть соседу займи, — подытожил он и вдруг спросил: — А вы повариху привезли?
— Есть такая единица.
— Батюшки, сколько я горя принял со своими бабенками! Отбились тут от горшков — ни в какую в кухарки не определишь. Посуды, кричат, стоящей нет, продуктов не густо, да и не назначены, мол, а потому и не смей неволить. Я уж н так и эдак — никто не соглашается. Даже сам как-то попробовал.
— Ну и как? — с интересом спросил Толянко Перегудов.
Кладкин досадливо отмахнулся. Он, должно быть, не выказал на этом посту никакого умения — на поле кургузого пиджачка зияла огневая дыра, — и чтобы не возвращаться к неприятной истории, заторопился домой.
— Вот такие-то пироги, — раздумчиво сказал Толянко Перегудов и распорядился обживать стан.
— Может, поразмялись бы немного, — предложил Андрон.
— И то дело, — согласился Толянко Перегудов. — Собери-ка, Андрон, артельку да и отправляйся с ней к Дуняшкиной заводи. А я вот подводы опростаю и тоже к вам прибьюсь.
Андрон достал с воза свою литовку, покликал баб.
На лугу у Дуняшкиной заводи издавна ставили дубовчане самолучшее сено. Еще недавно валили тут траву косилками, но покос как-то незаметно зарос по краям ивов-ником, низкорослой ольхой (кое-где густо, едва литовкой пройти), и оттого что уже давно не выводили тут дурнину, появились маленькие кустики даже на середине луговины.
Трава уродилась невпроворот.
Зная, как нелегко протащить литовку сквозь такую дре-мучь, Андрон короткими стежками обкосил кустик тальника и только потом размашисто положил начало широкому прогонному ряду.
Позади вразнобой зашаркали бабы. За зиму Андрон отвык от косьбы и теперь заново приноравливался к этой работе. Но уже чувствовал, как с каждым взмахом литовки твердеет рука, выравнивается шаг, а когда выбрался из кустов, уверенно повел саженный прокос.
На этой луговине Андрон как-то до одышки загнал могучего мужика Андрея Держиручку и с того времени не знал себе равных. Но сейчас, как никогда, косил он на особицу легко, без труда смахивая будылья татарника.
Трава была мягкая, и литовка шла в нее, как в воду. И лишь на конце завершаемого взмаха упруго отдавала в литовище сгруженная кошенина. Эта неподатливость мертвой травы распаляла Андрона, и он убыстрял шаг.
Охваченный азартом работы, он не замечал, как над ним, все разрастаясь, сгущалось облачко комаров, и не слышал, как, настигая его, тоненько ныла и всхлипывала позади чья-то литовка.
— Береги пятки! — озорно и угрожающе крикнула Верунька.
Андрон оглянулся.
Верунька уже почти поравнялась с ним и изо всех сил норовила свести узенькую полоску травы, которая отделяла ее от Андрона. Была она растрепана, раскраснелась. И, должно быть, вела ее за ним только бабья настырность да тот покосный азарт, что подгонял и Андрона. Он вдруг понял, как важно Веруньке не отстать от него, умерил шаг, и пока докашивал ряд, постоянно слышал за спиной торопливое шарканье литовки.
— Чего-то плох стал ты, Андрон Палыч, — едва сдерживая ликование, сказала Верунька, когда почти вровень с ним прошла свой покос.
Андрон, будто смущаясь, развел руками: верно, дескать, ничего не скажешь, и, чувствуя, как переполняет Веруньку радость и как хочет она пойти первой, намеренно долго натачивал косу, и пропустил ее вперед.
Верунька основала по-мужски широкий прокос и, примеряясь, один раз пустила литовку впустую, а потом большим полукружьем врезала ее в густую траву.
Андрон пристроился следом.
Теперь, когда схлынуло волнение, косил он без спешки, расчетливо, и, зная, что еще долго будет делать эту работу, прикидывал, где поставить стога и как высоко вязать загороды. Он уже не чувствовал неловкости, с какой одолел первый ряд, и шел свободным раскованным шагом, как ходил на покосе всегда, и всегда в такое время было на душе у Андрона покоило и счастливо.