— На премию, как на чужой каравай, не шибко-то заглядывайся,— осадила Толянку Перегудова Верунька.
— Э-э, нет! Я, коли выйдет какая заминка, до какого угодно начальника дорогу найду!
Андрон знал, что Толянко Перегудов никуда не пойдет, но горячность его и эта, хоть и минутная, готовность постоять за артельные интересы были ему по душе. И он укорил себя, что ни с того ни с сего вдруг рассердился на него недавно и мог бы накричать понапрасну.
Гроза раздвоилась. Одним крылом она еще стояла над лесом — в той стороне было темно и жарко полыхали молнии, другой половиной утянулась в заречье. Дождь еще бойко высекал из луж пузыри, но бабы завыглядывали на волю и, не дослушав, как надо добиваться, в случае чего, премии, побежали к балаганам. Толянко Перегудов смолк на полуслове и, видно, из боязни, что кто-нибудь займет жилье прежнего старшого, торопко пошел к елке, под которой стоял просторный балаган Кладкина.
Андрону достался самый неказистый шалашик. Прежний хозяин его, судя по всему, был парнем и, видать, норовил ночевать на стороне, отчего окончательно запустил свой балаган. В изголовье лежала небольшая плохо умятая охапка остистого сена, на полу не толсто — такое же. Когда Андрон, кое-как упрятав под рядно будылья, лег на покосную постель, сразу и всем телом ощутил жесткую неподатливость дурнотравья.
Он пожалел, что гроза спутала его намерение поставить балаган, как и в былые годы, по-своему, и, смиряя раздражение, напрасно пытался взбить сенную перину. Отчаявшись улежать твердые стебли борщовника, Андрон собрался принести мелкое сено.
Ближние стога уже устоялись. Сено в них лежало плотным пластом, и, чтобы не теребить его малыми толиками, Андрон отправился на Гаврилову луговину, где работала артель Толянки Перегудова. Там можно было выхватить из-под стога сразу большую охапку.
Утихший к вечеру ветер не обтрусил с деревьев дождь. С них еще капало, однако Андрон, спрямляя дорогу, свернул в ивовник, одолел топкий ложок и, выйдя на луговину, сразу же уперся в большой стог. В сумерках он выглядел особенно внушительно, но показался излишне пышным, и, уже зная, отчего поднялся он вверх, как пасхальный кулич, Андрон по самое плечо засунул в стог руку.
Ладонь обдало холодком мокрого сена.
Стог был неутоптан, и его насквозь пробило дождем.
Андрон, словно наяву, увидел вдруг, как, боясь свалиться, застыла у стожара Дарья, а Толянко Перегудов, не глядя, навильник за навильником подает на стог патлатые кучки сена, и, чувствуя, что недавнее смутное недовольство этими людьми бесповоротно обернулось злостью, кинулся к стану.
У балагана Толянки Перегудова Андрон остановился,
перевел дух и, едва сдерживая накипевшую ярость, тихо сказал:
— Выдь-ка, Толянко, дело есть.
Из балагана никто не отозвался.
— Вставай, мать твою!.. — уже не укрощая голоса, гаркнул Андрон и выхватил сенную затычку лаза.
— Ну, чего ты, Андрон, шумишь? — неспешно вылезая из балагана, недовольно спросил Толянко Перегудов.— Чисто мой петух. Тот тоже: сначала на пробу тихохонько крикнет, а потом и разинет хайло во всю ширь. И все не в аккурат!
— Катись ты со своим петухом! Скажи-ка лучше, как ты стог сметал?
— А так и сметал. Одним махом, — по-прежнему невозмутимо отозвался Толянко Перегудов.
— Оно и видно, что одним махом. Его скрозь дождем прохватило!
— Ветром обдует да солнцем прокалит — и все дела.
— А ну, одевайся! — до боли явственно ощущая, как опять закипает утихшая было злость, крикнул Андрон.
— Ты потишей, потишей, Андрон! — вскинулся Толянко Перегудов, но быстро выровнял голос (в балаганах загомонили бабы), потом опустил его до шепота: — И чего ерепенишься? Ну, раскидаем мы стог, а время-то идет. Прикинь-ка, управимся ли в этом разе с сенокосом за два дня? Да ни за что. И плакала наша премия. А тебе она впору, как никому. Семья-то у тебя — сам-восьмой...
— Ах ты, сволочь!..
— Гляди-ко! Кто ты такой, чтобы сволочить меня?— взбеленился Толянко Перегудов.
— Сейчас узнаешь, — тихо сказал Андрон и пошел на Толянку Перегудова. У него потемнело в глазах, отяжелели руки. И быть бы беде, но тут стали вылезать из балаганов бабы.
Андрон замер на полушаге.
На людях Толянко Перегудов приободрился, а когда в узеньком лазе небольшого шалашика показалась встрепанная Дарья, даже приосанился и не без значения глянул на нее, явно рассчитывая на ее помощь.
Дарья, как и другие бабы, что сердито перешептывались друг с другом, должно быть, слышала спор Андрона с Толянкой Перегудовым и, едва прибрав под платок волосы, ударилась в крик: