Первым очнулся дядя Митрий.
— Голосуй, Сидор Матвеич. Сам говорил — сеять завтра, и, стало быть, вставать рано, — сказал он и поднял руку.
Но поддержала его поначалу только плотницкая бригада. Колхозники будто никак не могли понять, что же им нужно делать, и только потом, когда дядя Митрий спросил, приспело ли время голосовать, дружно вскинули руки.
Клуб опустел.
Зина торопливо дописывала протокол. Борков сидел на стуле около трибуны. Схлынувшее напряжение оставило после себя непомерную усталость. Она ощутимо давила на плечи, и он не мог заставить себя встать и пойти домой. Он, верно, просидел бы тут еще долго, но, вспомнив, что ему нужно подписать сводки, подошел к Зине и спросил о бумагах.
— Ой, Сидор Матвеевич, вы уж извините меня, пожалуйста. Я ведь их в правлении оставила, — не подняв головы, виновато сказала Зина и еще ниже склонилась над столом.
«Чего это она?» — удивился Борков и уже пошел было от стола, но вдруг увидел, как Зина проворно придвинула к себе под руку несколько листиков разграфленной бумаги. Среди них была и сводка. Борков углядел только итоговую цифру. Она осталась неизменной и по-прежнему свидетельствовала о немалых достижениях дубовского колхоза.
Зина поняла, что Борков заметил ее вороватое движение, зарделась, подала ему протокол, а когда он, не читая, расписался в нем, быстро собрала бумаги и, будто спеша догнать кого-то, опрометью кинулась к дверям.
Домой Борков возвращался один.
Таймалов после собрания какое-то время маячил среди механизаторов, а потом неизвестно когда ушел из клуба. Но Борков чувствовал его рядом с собой, по привычке уступал ему дорогу, оскользался и снова выходил на середину едва намеченной тропки. Он еще думал о собрании, еще вставали перед глазами то разгневанный Васька, то настороженные лица колхозников, однако уже улавливал зна-164 комые послеполуночные звуки. На конце деревни неохотно лаялаХ собака, на пруду распаленно кричали дикие утки, и с минуты на минуту в эту перекличку потаенной ночной жизни Должны были вступить горластые дубовские петухи.
Борко^ прислушался, но вместо ожидаемого хлопанья крыльев 0т мастерской донеслись едва внятные удары по железу и дробный стукоток сразу нескольких молотков. Он умерил шаг, потом остановился; очень похоже, случалось, постукивал на ветру полуоторванный лист железа на крыше кузницы, но не разобрал, что это, и, уже не дожидаясь, когда загорланят петухи и окончательно смешают все звуки, повернул к мастерской.
НОВОСЕЛЬЕ
Самолет улетел.
На маленькой полянке, которая именовалась аэродромом, топтались очумевшие от качки пассажиры. Постепенно приходя в себя, они стали увязывать кошелки и время от времени посматривали в неширокие улочки Усовки. Мои попутчики, должно быть, как и я, прикидывали, как добираться до своих деревенек.
До Дубовки оставалось двадцать пять километров, и, чтобы одолеть их сегодня же, мне, судя по всему, предстояли немалые хлопоты.
Несколько лет назад, когда Усовка была районным центром, можно было без особого труда найти попутную машину. Но район соединили с соседним, и с той поры колхозные снабженцы и председатели заворачивали в Усовку редко, а водители артельных трехтонок объезжали село окольной дорогой.
Надежда найти какую-нибудь машину была невелика, но я все-таки отправился к чайной, куда в былые времена заскакивали перекусить все окрестные шоферы.
В Прежние годы в чайной с утра до вечера толпился народ, а'усейчас в ней было непривычно пусто. Несколько приверженцев общепита сидели за угловыми столиками и, по тому как безбоязненно разливали принесенную с собой водку, тжак не могли принадлежать к торопливому шоферском сословию.
Я вышел на улицу совершенно обескураженный и, уже не надеясь щождаться какой-нибудь попутной машины, собрался было пойти пешком, но прежде, чем отважиться на этот нелегкий поход, решил все-таки попытать счастья у коновязи.
Раньше там стояли десятки подвод, и любители неторопкого, но верного транспорта могли доставить заезжего человека в любую деревеньку. Теперь там было пустынно. От двухрядной коновязи остались только столбы. Около одного из них лежала охапка притоптанной травы, на которой лениво прыгал облезлый воробей. Он, видно, тоже пожаловал сюда по старой памяти и напрасно искал какое-нибудь завалявшееся зернышко.
Надежды мои рухнули окончательно. Я повернул обратно, но меня окликнули.
На крылечке магазина я увидел несколько женщин и узнал среди них Веруньку, постаревшую, но, кажется, все еще бойкую Дарью и жену Толянки Перегудова.