— Дядь, а оно вертеться будет? — недоверчиво спросил Петька, когда я сделал колесо.
Я ждал и боялся этого вопроса. У меня слегка подрагивали руки: я очень хотел, чтобы колесо крутилось. Петька подошел ко мне и не дыша затаился у плеча.
Колесо пошло.
— Вертится! — сдавленно выдохнул Петька и, сломленный непомерным для его силенок счастьем и восторгом, забыл смахнуть предательскую каплю над пухлыми губами. Она переползла на подбородок, и сконфуженный Петька убрал ее замурзанной ладошкой.
Потом мы приделали к валу колеса гусиное перо, и наша меленка, как настоящая, стала шелестеть сытым шорохом.
— Вот, пострел, опять у воды возишься, шел бы лучше матери помочь! — грянул над нами сиплый голос Васьки. Он стоял на горке. В одной руке Васька держал тяжелую жердь, в другой — какую-то железную треногу.
Петька с готовностью подтянул испачканные глиной штаны, но я попридержал его за руку.
— Мы будем играть здесь, — сказал я.
Петька обрадованно шмыгнул носом. Васька бросил треногу и покрутил около виска рукой.
— Знать, не всегда наука-то в пользу?
Я не ответил, и Васька, как пьяный, нетвердым шагом поплелся дальше.
Петька подождал, пока Ваську заслонит невысокий ельник, и все еще несмело спросил:
— А ты, дядь, свистульки ладить умеешь?
Я сделал ему пастуший рожок-жалейку, пикульку из молодой липовой коры с несколькими отверстиями и даже вылепил рыжего петуха.
А когда в ближних лугах скопились туманные сумерки и уснули мои племянники, я принес Петьке заводной самосвал, отдал перочинный нож с несколькими лезвиями.
— За так? — испуганно спросил Петька.
— За так, — подтвердил я.
Петька растерянно похлопал себя по бокам, потом рука его нырнула в единственный карман штанишек. Оттуда он достал завернутую в клочок газеты черепушку с ярко-голубым васильком и протянул ее мне.
— Спасибо, Петька, — сказал я и спрятал черепушку в задний карман брюк, где хранились у меня потрепанные письма и полинявшая фотография курносой девушки.
Петька положил ножик в карман, но, видимо, решив, что это не слишком надежное место, зажал в кулаке, другой рукой прижал к себе машину и, то и дело оглядываясь на меня, побежал в гору.
На сеновале, где спал я, все еще держалась знойная духота, и я долго не мог заснуть. Слушал тишину с шорохами потревоженных птиц под застрехой крыши, неровный голос гармошки и сдержанный смех девчат на ближних переходах через речку.
Вскоре голоса стали слышнее: кто-то ойкнул, кто-то рассмеялся. Умолкла гармошка, и над рекой повисла тишина. Знать, вспомнили девчата старинный обычай вязать в троицын вечер венки. Побросали их в воду и ждут теперь со страхом и надеждой, как далеко уплывут они. Если не утонет — ждать девушке счастливого замужества, пойдет на дно — быть вековухой...
На Верунькином подворье тревожно блеяли овцы. Верунька призывно позванивала ведром и ласково называла их милочками, но ничем не могла унять строптивую прыть овец: со двора отчетливо слышался дробный стукоток копыт.
— Погодите, я от калитки дорогу заступлю, — услужливо предложила Олюшка, сестра Кольки Назаркина.
— Одна как-нибудь управлюсь, а ты бы, девонька, лучше шла венки плести, — сказала Верунька.
— Вот еще! — фыркнула Олюшка.
— Ох, как хорошо сейчас на реке, — вздохнула Верунька, словно и не расслышала непочтительного ответа. — Как бросишь венок в воду, так и захолонет сердце... На венки васильки хороши, долго на воде держатся... Мой венец, помнится, аж за излуку уплыл. Побежала я туда, а его уж и нет: то ли дальше уплыл, то ли затонул где.
— Предрассудки все это, тетечка Вера, — перебила Олюшка.
— Может быть, и так, кто знает, — тихо отозвалась Верунька.
Овец загнали. Тонко взвизгнула дверь конюшни.
— Ну, спасибо, милая. Считай, последнюю работу сделали. Беги домой, — сказала Верунька. А когда стихли шаги Олюшки, зазвенела пилой, долго пилила дрова, потом, по-мужски кхекая, колола их.
В дом Верунька ушла поздно ночью.
ТАВОЛЖАНКА
В детстве Демьянов зорко доглядывал за таволжанкой и ни разу не упустил того росистого утра, когда на тоненьких стебельках появлялись первые голубенькие цветочки. Он приносил их матери. Она сушила пахучую траву на божнице перед иконами, а потом подвязывала к матице от сглазу, порчи и других напастей, которые якобы постоянно стояли у порога их старой избенки.