— Не бойтесь. Они только с виду хлипкие.
Демьянов переправился. Спросил, где ему отыскать охотника.
Женщина выпрямилась, оправила платье, и Демьянов с удивлением отметил, что она очень красива.
Демьянов давно и небездоказательно считал, что тяжелая деревенская работа, неумело сшитая одежда старят даже красавиц, и теперь растерянно смотрел на короткое модное платье женщины, на ее полные руки с ямочками на локтях и угадывал, как, должно быть, привлекательна она в праздничном наряде.
Женщина почему-то нахмурилась.
— Вон на горе живет, — сказала она и показала туда, где стоял раньше дом Демьяновых, вытесненный теперь новым пятистенком.
Возле ворот многооконного дома Демьянов застал молодого мужчину. Он тесал бревно, короткими быстрыми ударами топора отделяя от толстенного комля одномерную щепу, и, судя по обилию ее, по темным разводам на гимнастерке распояской, вошел во вкус. Мужчина был невысок, но крепок в кости. Чувствовалось, что он не обделен силой и сметливостью домовитого хозяина.
— А я, собственно, к вам. Слышал,' охотой занимаетесь? — спросил Демьянов.
— Балуюсь.
— Ну и как?
— Водится утка, нельзя пожаловаться, — словоохотливо сказал мужчина. — И недалеко. Сейчас до Абрамовки, а там версты три, и Лесные Озерки начнутся. Был недавно, трех крякух взял да пару чирочков.
Видимо, считая это объяснение недостаточно путеводным, он хотел было нарисовать на коробке папирос план, и Демьянов догадался, что мужчина, как и все дубовские охотники, никогда не занимался егерским промыслом и уверен, что он, Демьянов, пришел к нему только справиться о дороге.
— Мне б в напарники вас, — робко попросил Демьянов.
— Э-э, нет. Свободный день самому дорог, задолжал я со строительством.
— Я хорошо заплачу, — поспешно сказал Демьянов, а потом многозначительно покосился на рюкзак, где вместе с огневым припасом лежали две бутылки коньяка и хорошая закуска.
Мужчина потупился, поскреб загорелую шею, а когда поднял голову, в глазах его стояла веселая усмешка.
— Давай знакомиться. Дема, — представился он.
Демьянов назвался.
— А по батюшке?
— Василий Гаврилович.
— Значит, так, Василь Гаврилыч: вечерняя зорька да утренняя — и баста. Нет-нет, баста! — повторил Дема, заметив недовольство Демьянова. — Вовсе бы не пошел, да приглянулись вы мне.
Эта невинная хитрость водилась за всеми дубовскими жителями. Чтобы не обидеть Дему, Демьянову следовало сейчас сдержанно поблагодарить своего напарника, а он давно забыл почти молитвенную слаженность благодарственной речи и подумал, что может лишиться так нелегко достигнутого расположения Демы. Тот выручил его сам. Он пожаловался на неотложную работу и, видать, чтобы обязательно доказать, чем жертвует ради Демьянова, потащил его во двор.
На месте старого погребка со сломанной лестницей высился амбар. К нему примыкал сарай, забранный под одну крышу с конюшней и новым погребом. Свежевырытые ямы для столбов означали границы будущего двора, раза в два просторнее того давнего, обнесенного жердями, памятными Демьянову своей непрочностью.
Изгородь, помнится, была невысокой. Сквозь тонкие и гнилые прясла, как на свое подворье, ходила в огород скотина соседей. Младшие братья и сестры Демьянова всей оравой выгоняли настырных коз и свиней, а сам он принимался на скорую руку латать большие и малые дыры.
Демьянов тряхнул головой.
Так поступал он всегда, если иной раз вспоминал о былой деревенской жизни, и она отступала. Но то ли оттого, что прошлое оказалось живучей, чем предполагал он, то ли оттого, что сохранились кое-какие следы прежнего подворья— около забора лежала поломанная прялка, на куче мусора валялся почерневший от времени пучок таволжанок, — Демьянов никак не мог обуздать свою память.
Он будто наяву увидел заплаканную мать, испуганные глаза сестер и братишек — и себя, собравшегося уехать в город. Окатило холодком сердце: вспомнились письма матери с осторожными намеками подсобить хозяйству, а он так и не собрался послать домой что-нибудь...
Демьянов еще раз тряхнул головой.
— Ну как? — нетерпеливо спросил Дема.