— А?
— Постройки, говорю, как?
— Хороши! — сказал Демьянов.
Он обрадовался, что можно отвлечься от назойливых воспоминаний — новое хозяйство заслонило все бывшее тут и, как щит, обороняло его от прошлого.
— А сколько еще поту пролить, — притворно вздохнул Дема. — Хорошо — жена помогает... Эх, легка на помине,— встрепенулся он, заметив женщину с большой корзиной на плече. — Оленой зовут, а я — Таволжанкой. С ней у меня, Василь Гаврилыч, как с цветком этим: что ни затею, все получается.
Дема пошел навстречу жене, помог снять корзину. В Алене Демьянов узнал ту молодую женщину, что советовала ему не бояться шатких переходов, и, глядя, как благодарно и недоуменно принимает она неумелую помощь мужа, сравнил статную Алену с кривоногим Демой и неожиданно позавидовал ему.
Демьянов не мог пожаловаться на свою жену. Она была хорошей хозяйкой, доброй матерью, но никогда не ходила в красавицах, с чем он никак не мог смириться, когда вышел в люди и стал появляться в обществе мужчин, у которых были красивые жены. Демьянов заглядывался на них, как загляделся сейчас на Алену. Он, как и там, на мостках, мысленно представил ее в праздничном наряде, и у него сладко заныло сердце.
«Никак помолодел», — с улыбкой подумал Демьянов, удивляясь, что и в пятьдесят лет его по-прежнему волнует женская красота.
Он внимательно наблюдал за Аленой. А она не торопясь, но сноровисто развешивала белье. И по тому, как нет-нет да и неназойливо оглядывала Демьянова, как ловко и ладно управлялась с работой, он заключил, что она ровна характером и ласкова.
Чем дольше смотрел Демьянов на Алену, тем все больше утверждался в том, что живет с ней Дема легко и беззаботно. Было в ней что-то — не то текучая плавность движений, не то на особицу спокойный взгляд, — чего не встречал Демьянов ни у одной женщины.
Алена медленно шла вдоль привязанной к столбам веревки. За ней вперевалку топал Дема. Он пытался заигрывать с ней: то, будто нечаянно, толкал жену, то норовил ущипнуть ее. Алена каждый раз удивленно оглядывалась, словно было ей это в диковинку, и нерешительно отмахивалась мокрыми рубашками.
Дема повесил на веревку полотенце, расправил его, потом сказал:
— Вот на охоту с товарищем собрался сбегать.
Сказал весело, будто между прочим, но Демьянов уловил нотки настороженного ожидания.
— Опять время провожать, — недовольно отозвалась Алена.
Чувствовалось, что она не так уж покладиста, как показалось Демьянову. И может быть, от ее слова зависела судьба еще не начавшейся охоты. Но доброе отношение к Алене уже стало у Демьянова как бы самой надежной гарантией, что все уладится, и он не встревожился, когда Дема развел руками и вопросительно посмотрел на него.
Демьянов безразлично пожал плечами. Тогда Дема отозвал жену в сторону и что-то долго объяснял ей вполголоса, поочередно загибая пальцы на левой и правой руках. Алена слушала внимательно, но бесстрастно. На лице ее не отразилось ничего, что дало бы знать об ее отношении к затее мужа, пока она не махнула рукой, что, однако, тоже могло означать и отказ и согласие. Но по просиявшему Деме Демьянов догадался, что он все-таки уломал жену.
— Порядок! Я ать, два — и соберусь, — на ходу обронил Дема, метнувшись в дом. И пока Алена ходила в погреб за молоком, он снова появился на крыльце, теперь уже в фуражке с оторванным козырьком, в плаще и в стоптанных сапогах, отчего стал еще больше кривоногим. К снаряженному патронташу была привешена тощая сумка: Дема, видать, хорошо запомнил размеры рюкзака Демьянова и сразу перешел на его довольствие.
Живописный наряд Демы нисколько не удивил Демьянова. Так одевались все дубовские охотники, жертвуя сном и здоровьем, чтобы не трепать добрую сряду. Но длинноствольное ружье могло заметно выделить его не из одного десятка охотников и, верно, было предметом постоянной зависти. Судя по сыромятному ремню из лосиной кожи, Дема успешно промышлял своей допотопной фузеей даже сохатых и, знать, очень берег ее. Садясь за стол в летней кухоньке, он поставил ружье между ног и постоянно придерживал свободной рукой.
Молоко было холодное, как ключевая вода. Первый стакан Демьянов выпил маленькими и нечастыми глотками и, чтобы продлить удовольствие, долго держал во рту последние капли.
— Давайте еще налью. — Алена обеими руками взяла большую запотевшую кринку, и, пока наливала молоко, Демьянов снова залюбовался ее спокойной красотой, натруженными и на диво ловкими руками. Они проворно сновали над столом, неслышно придвигая к Демьянову то хлеб, то плетенку с помидорами, а иногда напряженно замирали вдруг, как будто Алена не знала, как распорядиться ими и боялась сделать что-нибудь невпопад. Тогда она выжидательно смотрела на Дему. Но он, будто и нет ее, не обращал на жену никакого внимания. Алена отходила от стола и присаживалась ненадолго на свежевы-струганную скамейку.