Помыкавшись лет семь и сообразив наконец, что с Васильком каши не сваришь, супруга подала на развод и уехала в большой город. Больше, чем по жене, скучал он по дочери. Но жизнь свою не изменил, не имея для того то ли сил, то ли желания.
Периодически халтурил, устраивался на работу. В остальное время пил или спал. Лето всегда проводил в деревне, ловил рыбу на озере, косил траву, помогал родителям по хозяйству. Не лихо, конечно, но что-то делал…
Шел за годом год, бараки, выстроенные еще до войны, начали расселять. От города жильцам давали комнаты в хороших, благоустроенных квартирах. Все рады, один Василек не рад – как из дома-то уехать? Уж двадцать лет прожили, с соседями со всеми почти породнились, зачем куда-то уезжать? А что печка да ведро у входа – так не привыкать, всю жизнь так жили.
Дождался, пока спалили барак. Делать нечего, поехал в квартиру… Дали ему комнату в двушке, сосед – парень молодой какой-то, почти не появляется. А всех, кого раньше знал, раскидали по городу… Опять привыкать, опять перестраиваться…
Жил бы, кажется, всю жизнь на одном месте, врос бы в землю, корни пустил – так нет, не дают. Жизнь идет, все требует чего-то, все торопит, теребит, не остановиться, не помечтать, не задуматься.
Борька, приезжая раз в год к родителям, все поминал старое, кипятильник, ремень, все доказывал что-то. Мать плакала, утирала слезы грязноватым рукавом домашнего халата: «Что было, то прошло, зачем ворошить?..» Борька ярился, расходился: «Ты только Василька любишь, ты его всегда больше любила, маленький потому что».
А Василек не понимал. Уходил из избы, не спорил. Била – значит, было надо, как не бить? Она мать – значит она права… А спорить – зачем? Кому от того легче?..
Да, работать он не хотел, ленился, но и чужого никогда не брал. И был в этом не столько страх перед наказанием, сколько искреннее непонимание – зачем? Для чего? Картохи по весне насадить – и будешь сыт. А если мать барана зарежет – и совсем хорошо…
Валентина померла на семьдесят шестом году жизни. Вышла во двор собаку покормить – и упала. Обширный инфаркт, мгновенная смерть.
Без нее в доме все как будто сразу развалилось. Не стало ни еды, ни порядка, даже того, что был – порядка деревенского, не городского… Батя запил, не в силах справиться с обрушившейся бедой. «Нет у меня теперь хозяюшки, сам я себе и хозяин, и хозяюшка», – плакал он, роняя слезы в стакан. Пил и Василек. От горя и по привычке. Как унять тоску по той, что была дороже жизни, было непонятно.
Батя ругался, пытался наставить на путь… Да что он мог. Раз, разошедшись в пьяном угаре, схватился за нож. «Я тебя породил, я тебя и убью». Ударил в грудь… а потом, как увидел кровь, текущую по белой майке, сам же и испугался, побежал к соседям вызывать скорую – вмиг отказавшие руки набрать номер на мобильном не могли.
Придя в себя в больнице, писать заявление Василек не стал. Что возьмешь со старика… Сиротство жгло душу до дна. Не стало мамки – и никому не нужен, никому… Все бы, кажется, отдал за ненаглядную, чтоб вернулась, засуетилась по хозяйству, загоношилась, как бывало, у печки… Мечты. Пустое.
И пошла дальше жизнь, по-прежнему… Только уже без матери. Василек все так же ездит в деревню – батя зовет, одному скучно. Сажает картошку, ловит рыбу. Периодически устраивается на работу, но хватает его всегда ненадолго. Кто знает, живи он в деревне, по-старому, по-крестьянски, может, был бы мужик как мужик… Хоть нет в нем хватки и какой-то упертости и злости, как у старшего брата, но никто не назовет его равнодушным или жадным. Он проведывает тетку, одинокую бабу Маню, он поставил оградку на могиле ее безвременно ушедшей непутевой дочки… Не было бы Василька – выходит, и заняться этому было б некому, баба Маня не в силах, а других детей у нее нет. Но жизнь современная, городская, требует другого. Не все успевают… И остаются по обочинам неприкаянные, неопределившиеся, словно не нашедшие своего места люди.
16.01.21
Конец