— А сколь денег-то? Чего ж ты про самый антирес и не спел? — подцепил отец.
— Не знаю...
— А ты меня спроси, — усмехнулся Иван Степанович.
— Сколько, тять?
— Помене, чем у купца. Поболе, чем у шарманщика!
— Будет уж тебе, Иван Степанович, — вмешалась мать.
— Да я так, к слову пришлось... Давай, Васька, спать. Завтра на заре подыму.
На рассвете в окно постучали Новиковы.
Ребята поеживались от утренней прохлады и были неразговорчивы: спать хотелось. Отцы кряхтели, откашливались и неторопливо разговаривали. Иван Степанович нагнулся и провел рукой по траве.
— Роса... Надо думать, дождя не будет.
— Хорошо бы. Тогда к вечеру добредем помаленьку, — зевнул Новиков.
Ремень от плотницкого ящика резал Васе плечо и напоминал ему о шарманке. Вот так же шел он с дедом Егором по проселочным дорогам и мечтал о том, как заработает денег и обязательно пойдет учиться в балаковскую школу. Сколько раз он заглядывал в ее окна, до слез завидуя тем, кто там учится. «Нужда, Василий, не до школы, — говорил отец. — В школу-то тебя и одеть по-людски надо, и книжки разные, а где я на это возьму? Вот заработаешь сам себе, тогда иди с богом, учись, я не против».
«Может, теперь с тятькой заработаем, — думал Вася, — и отцепится от нас нужда?»
— А я вчера к Зудину бегал прощаться, — сказал Васята. — Он про тебя спрашивал. Говорит, на зиму опять нас возьмет. Хороший он, и Наташа хорошая. Я вот думаю, чтобы она мне сестрой была. Хорошо бы как было!
Вася сурово остановил размечтавшегося приятеля:
— Тебе, может, и хорошо, а ей плохо... Вон Настя в грузчицы пошла.
Вася представил, как тоненькая Настя гнется под тяжелыми мешками, и замолчал.
Первые лучи солнца зажгли росу и щедро оделили каждую, даже самую неказистую, травинку драгоценной семицветной каплей. Жаворонки, трепеща крылышками, поднимались все выше и выше и, растворяясь в синеве, наполняли мир восторженной звенящей трелью.
Кое-где над балками курился легкий туман, и вместе с его тающей дымкой исчезали невеселые мысли.
Васята, давно томившийся молчанием, зорко наблюдал за приятелем. Он знал, что, если Вася задумается, к нему лучше не лезть. Такими бешеными глазами посмотрит — не знаешь, в какую сторону бежать. А вот теперь, когда Вася поднял голову и смешливо прищурился, в самый раз начинать разговор. Васята повернулся к другу, чуть задев его плечом.
— Вася, далеко еще идти, не знаешь?
— Притомился, что ли?
Насмешка, прозвучавшая в голосе Васи, обидела Васяту.
— Нет, ты что? Я так просто. Вася понимающе гмыкнул:
— Так просто посидеть охота, да? Давай, что ль, посидим. Тятьки наши вона где, подождем их.
Ребята уселись на обочине дороги.
— Интересно, каким бы ты голосом запел, если бы с дедом Егором ходил? Мы с ним иной раз до вечера не отдыхали. Идешь, идешь, думаешь — вот деревня скоро, а глядь, и ночь пришла.
— Ну и как же вы?
Вася беспечно махнул рукой:
— А так. Каждый кустик ночевать пустит!
— А если волки?
— Палки у нас были. Костер разведем, картошки напечем...
— Хорошо как! — позавидовал Васята. — Счастливый ты, Васька. А я вот сколько прожил, а окромя Балакова ничего не видал.
— Да, я много чего видел на своем веку, — солидно подтвердил Вася.
Он ни за что в жизни не признался бы, как страшны были ему эти ночевки под открытым небом. Как частенько у него зуб на зуб не попадал, когда, прохваченный до костей ночной свежестью, он подкидывал в догоравший костер веточки, боясь шагнуть из освещенного круга в черную густую тьму за настоящими дровишками.
Тогда, поглядывая на всхрапывающего деда, Вася упрямо старался разобраться в том, чего он боится. Ни волки, ни грабители не пугали его. Волка можно отогнать огнем, палкой. Грабителям с шарманщиков брать нечего. В леших, водяных и прочую нечисть Вася не верил. И все-таки лишенная призраков темнота заставляла испуганно биться сердце.
— Я люблю так ночевать, — соврал Вася и с удовольствием отметил, что Васята смотрит на него с уважением.
— Один раз мы с дедом в лесу ночевали! И вдруг гроза! Гром ужасный, молоньи так и полыщут! Деревья гнутся, сучки летят, а дождя нет. Это не простая гроза была, а враган. Сидим мы с дедом под березой, я и говорю: «Дед, ударит молонья в березу — и конец нам». А дед говорит: «Никогда в березу молонья не бьет, потому береза самое возлюбленное дерево у земли-матушки». И вдруг прямо рядом со мной ка-а-к жахнет молонья, зашипела, как змея, и в землю улезла...
— Ну, уж тогда ты напугался, — убежденно сказал Васята.