— Бензин? — строго спросил Вася.
Пенкин вынул из нагрудного кармана куртки пачку талонов.
— Когда назад? Мне — к одиннадцати утра в Хогот.
— Красота! Из Дуплова до Хогота меньше двухсот. Диспозиция боя: мы заезжаем за книгами, грузимся и — в Дуплово. За три часа домчимся. Шучу, шучу, за пять часов. Утром проводим беседу и в восемь ноль-ноль выезжаем в Хогот. Все в ажуре, да еще с запасом.
— Заметано!
— Хороший ты парень, — душевно сказал Пенкин. — Но больно ломучий. Тебя уговорить, легче гору своротить.
— Как с харчами? — спросил Вася.
Пенкин показал на свой плоский черный чемоданчик, который он называл почему-то «Джемс Бонд».
— Корейка, баночка куриного паштета, колбаса языковая, хлеб обдирный — устраивает? И банка джуса.
— Апельсинового?
— Грейпфрут.
Разговаривая, они подошли к вагончику Якунина, возле которого Вася оставил машину. Штаб Пенкина располагался неподалеку. Погрузив книги, они проехали на заправочную станцию и вдруг увидели медленно бредущую к своему дому Люду. Вася свернул к тротуару и впаял машину в щербатый асфальт впритык к Люде.
— Ничего себе, проведала подружек!.. Ну, как они?..
— Видишь — не съели.
— Молодец! — сказал Пенкин. — Поехали с нами.
— Куда?
— В Дуплово. Там ребятки совсем запсели. Читать разучились, разговаривать перестали, до того осточертели друг другу. Махнем?
— Если бы раньше знать! У меня работа не сделана.
— Досадно!.. Ты чего там?.. — обернулся он к Васе.
Тот захлопнул крышку «Джемса Бонда» и протянул Люде банку паштета:
— Держи, салага! А то опять голодная ляжешь.
— Ого!.. Красиво живете.
— Колбасы хочешь? — злясь на себя за недогадливость, предложил Пенкин. — Языковая.
— Спасибо. Не люблю.
— Ну, мы поехали. Время позднее, а нам еще заправиться надо. Привет.
— Привет!
Люда помахала им вслед рукой. Почему она постеснялась сказать своим друзьям о том неожиданном, щемяще радостном и странном, что произошло сегодня в женском общежитии? Она пришла туда уже не в первый раз, и, как обычно, ее встретили настороженно, холодновато и смущенно. Замолк оживленный разговор, грудившиеся у стола девчата разошлись по койкам. Зашуршали страницы журналов, извлекались из сумочек тушь для ресниц и губная помада, поплыл сигаретный дымок. Закурила и Люда, подсев к раздвижному столу, за которым и чаевничали, и харчевались, и письма писали, и всякой штопкой, починкой занимались, и готовили свои бесконечные контрольные заочницы техникумов и вузов. Люда о чем-то спрашивала, ни к кому персонально не обращаясь, ей отвечали, — чаще всего мягкая, жалостливая Лерка, иногда и другие девчата. Рыжая Вера, ударившая ее по лицу в тот памятный вечер, конечно, молчала. Просто молчала, без вызова или презрения. И наступали сумерки, но электричества почему-то не зажигали, вроде бы в темноте стало проще, удобнее, даже вялый разговор завязался. Печальный синий свет вползал в комнату, растворял в себе лица и фигуры валявшихся на койках девчат. Пора было уходить, но Люда все медлила, будто чего-то ждала, хотя на самом деле ничего не ждала, просто впала в какое-то оцепенение, когда нет сил изменить раз выбранную позу, рукой пошевелить. И тут красивая Ксана Гнатенко, зевнув с подвывом, сказала лениво: «Тоска зеленая!.. Хоть бы ты спела, Людка». Еще не очень понимая значение сказанного, Люда ответила машинально: «Как же без гитары?» — «А я сбегаю!» — предложила Лерка. И тут Вера вскочила с койки, как-то странно клацнув горлом, и выбежала из комнаты. «В другой раз, девочки, — сказала Люда. — Гитара у Пенкина» — и, погасив сигарету, тоже вышла. А на улице позвала тихо: «Вера, Вера!» Никто не откликнулся, хотя Люда чувствовала кожей, что та где-то неподалеку. «Верка!» — крикнула она громче, но ответа не было, и она пошла домой. Вот все, что случилось. Вроде бы ничего особенного, а у нее засочилось сердце… И может быть, хорошо, что она ничего не сказала Пенкину и Васе. Зачем? Это дело ее и девочек, и так ее личная жизнь стала слишком широко известна.
Оставим хоть что-то про себя. Довольно советов и поучений. Ну, Вася с советами, может, и не полезет, а уж Пенкин не удержится от наставлений. Хороший парень, только чересчур нацеленный, хотя в этом-то его обаяние. Он действительно знает, как надо поступать. А люди либо растеряны перед жизнью, либо берут ложный след и даже правильные поступки совершают, исходя из неверных предпосылок. Вот Якунин убежден, что она под поезд броситься хотела, как Анна Каренина. А она об одном лишь думала: прочь, прочь отсюда, любой ценой прочь. Уехать она хотела, куда, зачем — неважно; она убежала в одном платье, без копейки денег, но в ту минуту это ничего не значило. Уехать, проложить между собой и этим миром, сперва сделавшим ее счастливой, а потом оплевавшим, тысячи и тысячи километров — ни о чем ином не было мыслей. Она могла попасть под колеса, нарваться на нож или что похуже, могла погибнуть, но она не Анна Каренина. Якунин все еще от смерти ее спасает, отсюда его слепая ненависть к пению, гитаре, ко всему, что, по его мнению, привело ее на край. Он хороший, Якунин, интересный, значительный, но, ей-богу, если б она могла избавиться от благодарности, а заодно и от уважения к нему, ей стало бы много легче…