Щукин перевёл взгляд с меня на Сабурова и обратно. Глаза его, и без того неуютные, стали ещё холоднее.
— А ведь как интересно получилось, Дмитрий Александрович, — сказал он негромко. Ровным, тихим тоном, от которого наверняка у людей и поопытнее меня начинали потеть ладони. — Только заманил, значит, барина молодого в ватагу к себе — а тут раз, и орда на его поместье родовое напала. И даже ехать никуда не надо мертвяков искать, чтоб денежек заработать. Удобно вышло, да?
Сабуров перестал улыбаться. Усы его опустились, и лицо, ещё секунду назад добродушное и хитроватое, стало жёстким и мрачным.
— Ты говори, да не заговаривайся, Антон Владимирович, — сказал он. — Я с этой ордой трёх человек из ватаги потерял. Парни со мной ещё на Кавказе служили. Да у Дубравина шестерых мужиков сожрали, и баб с детишками… — он запнулся, стиснул зубы. — Выжрали. А ты — «удобно». Думай, чего говоришь!
Щукин помолчал. Отвёл глаза, машинально почесал переносицу и кивнул.
— Ладно. Прости, Дмитрий Александрович. Не то ляпнул. Мир праху и память вечная.
Повисла неловкая тишина, которую нужно было чем-то заполнить, и я встрял в разговор:
— Так вы, значится, мертвяков считать прибыли, Антон Владимирович?
— Прибыл, как видите, — Щукин кивнул на писаря, который уже раскладывал на лавке чернильницу, перья и толстую тетрадь в кожаном переплёте. — Пришлось выездную, так сказать, экспедицию устраивать. Не вам же их в Порхов тащить. — Он ещё раз оглядел деревню и покачал головой. — Молодец, Дубравин. Большое дело вы сделали.
— Да ну, — я развёл руками, — как будто у меня варианты были…
Сабуров незаметно ткнул меня локтем в бок, и я тут же поправился:
— Какие ж тут варианты, если это мой долг перед отечеством, как ватажника и дворянина! Как же можно было допустить, чтобы орда дальше двинулась? На самый Порхов, не дай бог…
Щукин посмотрел почему-то не на меня, а на Сабурова, и едва заметно покачал головой.
— Проголодались с дороги? — сказал я, меняя тему. — Может, завтрак соорудить?
— Нет, благодарю, — Щукин качнул головой. — У вас тут такое — до темноты бы управиться. Да и запахи за околицей стоят такие, что завтрак точно лишним окажется. Коней пусть наших обиходят, а мы с вами, господа, давайте, пожалуй, и приступим.
— Не смею отказать, — кивнул я.
И мы начали.
Подсчёт мертвяков оказался занятием, к которому жизнь меня не готовила.
Ни кадетский корпус, ни петербургские балы, ни даже ссылка в родовое поместье, кишащее нежитью, не подразумевали того, что однажды я буду стоять посреди поля, заваленного полуразложившимися трупами, и слушать, как урядник монотонно диктует писарю:
— Мертвяк обыкновенный. Мужеского полу. Одна штука.
Приставленный к нам в помощь крестьянин переворачивал вилами тело, урядник наклонялся, оглядывал и кивал писарю. Тот, зажимая нос левой рукой, правой скрипел пером по бумаге.
— Мертвяк обыкновенный. Женского полу. Одна штука.
Следующий. Ещё следующий. И ещё. Вонь стояла такая, что даже мужики, привычные ко всему, морщились, а я дышал ртом и старался не смотреть на то, что делают вилы с телами, пролежавшими под солнцем два с лишним дня.
— Мертвяк обыкновенный. Мужеского полу. Одна штука…
— Э-э-э, постой, братец! — возмутился Сабуров, шагнув вперёд и ткнув пальцем в тело, которое крестьянин только что перевернул. — Да какой же он обыкновенный? Ты посмотри! Он же откормленный! Вон, кость на затылке наросла, и руки в лапы превращаться начали!
Урядник — здоровенный мужик с равнодушным лицом, — покосился на тело, потом на Сабурова.
— Ничего не знаю. Размеры обыкновенные — значит, обыкновенный. Откормленными таких записывать не велено. Не дорос.
— Да как же «не дорос»? — Сабуров покраснел. — Ты на когти-то глянь! На загривок! Это, по-твоему, обыкновенный?
— Обыкновенный, — невозмутимо повторил урядник. — Пиши, — кивнул он писарю. — Обыкновенный. Мужеского полу.
— Да что ж ты творишь-то, окаянный? — возмутился Сабуров. — Может и этот, по твоему разумению, обыкновенный?
Он в сердцах схватил вилы у крестьянина и перевернул следующее тело — здоровенную тушу, которой до превращения в полноценного костяного стража оставалось совсем чуть-чуть. Хитиновые пластины на загривке, раздутые плечи, когти с пол-ладони…
Писарь глянул и согнулся пополам — его вывернуло прямо на сапоги урядника, который отступил на шаг, посмотрел на свою обувь и недовольно поморщился.