— Вот этот — откормленный, — невозмутимо констатировал урядник, дождавшись, пока писарь отплюётся. — Одна штука. Пол… — он нагнулся и снова поморщился. — Неизвестный. Захар, загляни-ка ему промеж лапами… Ага. Мужеский. Пиши, давай! Потом блевать будешь.
Писарь, позеленевший и дрожащий, вытер рот рукавом и снова взялся за перо.
— Ну у вас и классификация! — недовольно буркнул Сабуров, возвращая вилы крестьянину.
— А чем она тебе не нравится? — Щукин, стоявший чуть поодаль с платком у носа, повернулся к нему.
— Да больно уж она… разорительная!
— Ну, это кому как, мил друг, — хмыкнул исправник. — Кому как.
Я стоял, слушал и мысленно подсчитывал убытки. Судя по реакции Сабурова, каждый мертвяк, записанный как «обыкновенный» вместо «откормленного», — это разница в выплате. Но спорить с урядником, вооружённым казённой инструкцией и каменным равнодушием, было бесполезно. Ну ладно. Не качеством, так количеством возьмём, что тут уж поделаешь?
Провозились мы до вечера. Мертвяков оказалось тысяча триста с хвостиком. Из них «откормленных», по урядниковой классификации, — сорок два. Сабуров торговался за каждую тушу, как цыган на ярмарке, и к вечеру охрип так, что мог только невыразительно сипеть.
Под конец мы отвели исправника в лес, на поляну. Урядники, до сих пор невозмутимые, при виде упокоенных костяных стражей заметно притихли. Один потрогал хитиновую пластину на загривке, покачал головой и отступил на шаг.
— Это чего такое? — спросил он у Сабурова.
— Стражи водителя, — ответил тот. — Охрана, так сказать. Личная гвардия.
Урядник присвистнул и больше ничего не трогал. И даже не попытался записать стражей, как «мертвяков обыкновенных». Проняло, наконец.
А вот с водителем вышла заминка.
Обгоревшая, почерневшая телега с провалившимся дном стояла на поляне там, где я её оставил. В ней — то, что осталось от водителя: обугленная масса, в которой с трудом угадывались контуры тела. Хитин оплавился и слился с обгоревшей плотью, а огромная голова представляла собой чёрный ком непонятной формы. Щукин долго смотрел на это, потом повернулся к Сабурову.
— И это та тварь, за которую ты с меня сто рублей содрать хочешь? Да тут же не понять ничего! Может, ты тут лошадь спалил или корову, а с меня деньги требуешь!
— Да побойся бога, Антон Владимирович! — Сабуров схватил вилы, запрыгнул в жалобно затрещавшую под его весом телегу, поддел обгоревшую башку и показал её исправнику. — Да ты посмотри сюда, посмотри! Это тебе корова, что ли? Да когда я тебя вообще обманывал?
Писаря за спиной снова вывернуло.
— Тебе все случаи перечислить, или те, где ты лишь слегка преувеличивал, не упоминать? — Щукин скрестил руки на груди.
— Да тебе всё преувеличения, что ни расскажи! — не сдавался Сабуров, размахивая вилами. — А ты поезжай со мной в дозор в следующий раз, да сам посмотри, как оно! Скажешь ещё, что преуменьшаю!
— Ой, да ну тебя! — отмахнулся Щукин. — Ладно. Вроде со всеми закончили. Пойдёмте куда-нибудь под крышу. Не на поляне же итоги подбивать. Да и поесть теперь уж можно…
За спиной раздался характерный звук — писаря выворачивало в третий раз.
— Молодой ещё, зелёный, — пожал плечами урядник, — Ничего. Наберётся опыту.
— Может, и выпьем слегка? — прищурился Сабуров. — Для, так сказать, дезинфекции?
— Можно и выпить, — согласился Щукин.
Я задумался. Так, а чем угощать уважаемых гостей? Крымское кончилось ещё вчера, одуванчиковое, как я сам сказал Сабурову, и вовсе продукт штучный, а поить исправника свекольным пойлом — это примерно как на приёме у губернатора подать щи в лохани. Нехорошо. И что ж теперь делать?
Сабуров, судя по всему, прочитал мои мысли, потому что поотстал от исправника и спросил, поравнявшись со мной, вполголоса:
— Слушай, Дубравин, а где моё всё имущество? Сумки седельные, вот это вот всё?
— Да на конюшне, наверное, лежат, где им ещё быть? — я пожал плечами. — А что?
— Да надо бы мне кое-чего забрать оттуда…
Я подумал и остановил пробегавшего мимо Прошку.
— Сейчас пойдёшь на конюшню и найдёшь там седельные сумки его благородия. Принеси оттуда… Что принести-то? — я повернулся к Сабурову.
Тот выудил из кармана монетку, сунул мальчишке и потрепал его по голове.
— Мальчик, водочки нам принеси. Мы мертвяков считать идём, — проговорил он проникновенно.
Прошка кивнул, сунул монету в рот и стремглав унёсся по улице. А я вздохнул, посмотрел на гостей и повёл их к избе Ерофеича.