Вышечка, с которой я командовал отражением атаки орды, лежала на боку, переломившись у основания, как срубленное дерево. Фальконет, верой и правдой отслуживший свою единственную ночь, зарылся дулом в землю и торчал из-под обломков, задрав станину к небу. Впрочем, фальконету-то ничего не сделается. Поставить на место — и снова будет служить. Главное, чтобы было кому…
Вторая вышечка устояла, но покосилась так, что забираться на неё я бы поостерёгся. На перилах, зацепившись подпоркой, висела Дура. Изобретение кузнеца показало себя преотличнейшим образом. Пожалуй, надо бы ему ещё таких заказать. Может, получше даже, чем фальконет будет… Вот только уцелел ли кузнец?
У стены ерофеичевой избы, раскинув руки, в луже успевшей загустеть крови, лежал мужик. Рубаха на спине была разодрана, от лопатки до поясницы — следы когтей, четыре кровавые глубокие борозды. Рядом — фузея со сломанным прикладом.
Я присел над телом, перевернул и вгляделся в лицо. Нет, не знаю. В лицо видел, когда бурелом валили, а имени так и не успел выяснить. Из валуйковских, молодой, лет двадцать… Сейчас глаза парня были открыты, рот — тоже, и выражение на лице застыло такое, будто он до последней секунды не верил, что всё это происходит с ним.
Я закрыл ему глаза, поднялся, тяжело вздохнул и пошёл дальше.
Через десяток шагов наткнулся на ещё одно тело… Тимоха, Аниськин сын. Он лежал на спине, у опрокинутой баррикады, обеими руками вцепившись в черенок вил, пропоровших мертвяку брюхо. Мертвяк лежал рядом, с размозжённой головой — кто-то добил, уже после. Вот только Тимохе это не помогло, потому что горло у него было вскрыто, и кровь, натёкшая на утоптанную землю, уже успела почернеть и впитаться.
Я стиснул зубы, выпрямился и пошёл дальше. Считать потери будем потом. Сейчас — поспешить к барскому дому. Убедиться, что остальные живы.
А потом я услышал гусли.
Что за чёрт? Кто играет на гуслях в разорённой мертвяками деревне?
Кто-то перебирал струны — по одной, медленно, словно вспоминая мелодию, которую давно не играл. Незатейливый мотив, простенький, в три ноты, — и голос, негромкий, хрипловатый, выводящий немудрёные слова:
— Утро деревне подмогло… Солнце мёртвых за пять минут пожгло…
В недоумении я заглянул за угол избы, из-за которой и доносились звуки. На перевёрнутой бочке сидел парень. Лохматый, худой, в рваной рубахе и с гуслями на коленях.
Откуда он тут взялся — бог знает. Из беженцев, может, или из тех деревенских, которых я толком не знал… Увидев меня, парень перестал играть, открыл щербатый рот и уставился на меня так, будто привидение увидел. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, потом он подхватил гусли и убежал, смешно загребая босыми ногами.
Я хмыкнул. Ладно. Стало быть, живые в деревне есть. Уже хорошо.
Я пошёл дальше по улице, перешагивая через мертвяков, обломки забора и прочий хлам, оставшийся от размётанных баррикад. У колодца, забравшись в корыто для помоев, стояла коза и невозмутимо жевала пучок сена. Кажется, ей было решительно наплевать на трупы, на орду, на произошедшую битву… Да ей, наверное, и на конец света было бы решительно наплевать. У козы были свои приоритеты.
Я улыбнулся. Ну, хоть что-то не меняется в этом месте.
От барского дома доносились голоса — много голосов. Вполне человеческих и совершенно точно живых. Я прибавил шагу, насколько позволяла лодыжка, завернул за угол и увидел людей.
Мужики, бабы, дети — все высыпали из дома, стояли на крыльце, на дворе, сидели прямо на земле. Грязные, закопчённые, с красными от бессонной ночи глазами, но живые. Ерофеич метался между ними, размахивая руками и что-то тараторя, Марфа раздавала ковшики с водой, дети ревели, бабы обнимались, и всё это гудело, как пчелиный улей, в который ткнули палкой.
Особняком держалась группа мужчин в дорожной полувоенной одежде и с оружием. От неё отделился здоровяк с пшеничными усами и направился в мою сторону.
Сабуров. Жив, курилка!
— Ну и горазд ты, Дубравин, мертвечину бить, — хмыкнул он, подойдя, и привалился плечом к перевёрнутой телеге. — Ещё и везунчик. Твои как сказали, что ты в лес ушёл, я уж думал — всё, не увижу больше. Помянем, думаю, хорошего человека добрым словом…
— Ты чего тут делаешь? — я был искренне рад видеть Сабурова живым, на ногах, и, судя по голосу, в его обычном расположении духа.
— Да ехал мимо, — Сабуров ухмыльнулся, и усы его встопорщились. — Дай, думаю, к соседу дорогому заеду. Подъезжаю — а тут веселье, салют, иллюминация. Празднует, видать, что-то. А какой же без Сабурова праздник, верно? — он вдруг стал серьёзнее и обвёл руками валяющихся на земле мертвяков. — Это как понимать, Дубравин? Я уж думал, сожрут и меня, и ватагу мою с потрохами в этом твоём Малом Днище, а мертвяки вдруг замерли, заметались, а потом все как один — на землю. Жив я, Дубравин, только чудом. И что-то мне подсказывает, что совершил это чудо ты.