— Самим? — я посмотрел на него внимательнее. — То есть вообще без сопровождения? Как же это вы, отче, по темноте да по дорогам замертвяченным?
— Да с божьей помощью, сын мой, — отец Евстахий перекрестился и снова улыбнулся. — С божьей помощью. Отец наш небесный ведь хранит сирых да убогих, а уж в дороге за ними вдвойне приглядывает…
Я хмыкнул. Двадцать вёрст верхом, один, почти ночью, да по дорогам, на которых мертвяки бродят, как тараканы на кухне. И на лошадёнке, которая выглядит так, будто ленивая рысь — верх её способностей… Кажется, и правда сам господь попа хранил — иначе я решительно отказывался понимать, как он до нас доехал.
— Ну, хвала господу, что без приключений добрались, — вступил в разговор Ерофеич, не преминув поклониться. — Позвольте вас в избу пригласить, отче. Проголодались, небось, с дороги? Закусочку соорудим, а там и банька поспеет…
— Банька — это хорошо, — отец Евстахий улыбнулся. — Да только сначала дело делать надо. Давайте-ка фонарей сюда, да пойдёмте на орду вашу посмотрим.
Я ошарашенно уставился на него. Чего⁈
— Сейчас? Ночью?
— А к чему рассвета дожидаться? — отец Евстахий поправил скуфейку и посмотрел на меня снизу вверх, потому что макушкой доставал мне примерно до подбородка. — Дела сделаем — тогда и отдохнём с божьего благословения. Дело — вперёд всего! — поучительно выставил он пухлый пальчик.
— Отче, — я посмотрел на небо, по которому ползли чёрные тучи, — сейчас, кажется, дождь хлынет. Может, всё-таки утра дождёмся?
— Дождь — то есть божье благословение, — невозмутимо ответил поп. — Намокнем — так ничего страшного. Бог терпел, и нам велел.
Я вздохнул. Представил, как буду в темноте под дождём лазать с маленьким толстым попом по мертвяцким кучам за околицей, и мне стало нехорошо. Впрочем, спорить с церковником — дело неблагодарное. Особенно когда у тебя под рубахой висит оберег от ведовства, а в полутора аршинах под землёй за варницей некромантский камень закопан. Ночью — так ночью.
— Ладно, — сказал я. — Ерофеич! Кликни Григория с Петри. Скажи — оружие пусть берут. И четверых мужиков с факелами. Поживее!
Ерофеич покосился на попа с неприязнью и потрусил за людьми.
На заборе, болтая полупрозрачными ногами, сидел отец Никодим и ехидно улыбался. «Ну что, — говорила его физиономия, — Никодим тебе не мил был? Вот тебе другой поп. Как, нравится?»
Я посмотрел на него, потом на отца Евстахия, который мирно поглаживал свою кобылку и что-то ей нашёптывал, и подумал, что вот только этого мне и не хватало.
Дождь себя ждать не заставил.
Едва мы вышли за ворота, небо лопнуло, и хлынуло так, что через минуту я промок до нитки. Вода лилась сплошной стеной, стекала по лицу, шее, за шиворот, и сюртук с рубахой, которые я только сменил после бани, мгновенно прилипли к телу, став тяжёлыми и холодными, как мокрая тряпка.
Факелы, которые несли мужики, шипели и плевались, чадили дымом и гасли один за другим, и через пять минут мы остались в темноте под ливнем посреди поля, усеянного мертвяками.
Однако даже это не умерило энтузиазма святого отца — возвращаться в деревню он даже не подумал. Я закатил глаза, выругался себе под нос и кликнул Петри.
— Беги в деревню, тащи лампы! С факелами мы тут много не высмотрим.
Петри кивнул и исчез в темноте. Вернулся он через несколько минут с двумя масляными лампами, укрытыми от дождя каким-то тряпьём. Лампы горели тускло, жёлто, и круг света от каждой едва доставал на три сажени, но они хотя бы не гасли.
В их мутном свете мы и приступили к осмотру.
Я ожидал, что отец Евстахий будет стоять в сторонке, морщиться и давать указания, как делал недавно Щукин, но маленький толстый поп оказался совсем другого замеса.
Подоткнув рясу и засучив рукава, обнажив короткие волосатые руки, он полез в самую гущу — буквально полез, карабкаясь по телам, перешагивая, наклоняясь, ворочая мертвяков с ловкостью, которой я от его комплекции не ожидал.
Он приседал на корточки, вглядывался в лица, в раны, в когти и зубы, щупал хитиновые пластины на загривках откормленных, и даже принюхивался — и всё это время что-то бормотал себе под нос, тихо и неразборчиво. То ли молитву, то ли считал, то ли просто разговаривал сам с собой.
Мы стояли рядом и мокли. Григорий — невозмутимый, как скала, с ружьём на плече, но по тому, как он изредка поглядывал на попа, было видно, что даже его проняло. Петри держал лампу и молчал. Мужики с потухшими факелами жались друг к другу и тихо переругивались.