— Ой, отче… — пробормотал он, торопливо вставая и одёргивая мундир. — Простите великодушно. Суета, спешка… Я ведь собирался вас дождаться, да…
— Да запамятовали, — с ехидной улыбкой закончил за него священник. — Понимаю, как же. Ничего страшного, сын мой. Я и сам добрался.
Почему-то слушая отца Евстахия я трактовал «ничего страшного» как «я тебе это ещё припомню». Хотя, вероятно, я был просто пристрастен.
— Значит, говоришь, банька топлена, сын мой? — отец Евстахий повернулся к Ерофеичу.
— Топлена, отче, топлена! — закивал Ерофеич. — Остыла, правда, немного после господ-то, давненько оне парились, но вода горячая есть.
— Вода горячая — уже благость. Веди же, сын мой…
Ерофеич, довольный возможностью угодить, повёл святого отца мыться. Вернулся тот через полчаса, ещё более розовый и круглый, распаренный, благостный и в чистой рясе — видимо, из дорожной сумы, и пахло от него берёзовым веником и мылом.
Ямочки на щеках сияли, скуфейка сидела ровно, и выглядел он так, будто не лазал час назад по мертвяцким кучам под проливным дождём, а только что проснулся после крепкого, здорового сна.
Сев за стол, священник огляделся. Ерофеич уже стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу.
— Не побрезгуете ли, отче? — спросил он заискивающе, протягивая чарку. — Чем богаты, как говорится… Продукт домашний, не обессудьте. Живём бедно, воду в вино обращать не обучены…
Евстахий принял чарку и назидательно произнёс, подняв к потолку пухлый палец:
— Воду в вино только сын отца нашего небесного обращать умел.
Он принюхался, поморщился и добавил задумчиво:
— А жаль.
Опрокинув чарку, святой отец крякнул и потянулся к груздям. Закусил, пожевал, кивнул — и лицо у него стало довольным и мирным.
За столом атмосфера наливалась былым теплом. Щукин подлил себе ерофеичева пойла и принялся закусывать с удвоенным аппетитом. Урядники, приглашённые в избу за время нашего отсутствия, получив молчаливое дозволение начальства, тоже потянулись к чаркам. Писарь продолжал спать на лавке, и его лишь слегка подвинули, не разбудив.
Сабуров снова завёл какую-то историю — про то, как его ватага однажды заночевала на заброшенной мельнице, а ночью выяснилось, что мельница не такая уж заброшенная, — и к середине рассказа за столом уже посмеивались, а Евстахий хихикал в бороду и качал головой.
Второй чаркой ерофеичева самогона поп не побрезговал. И третьей тоже. Причём закусывал он аккуратно, со вкусом, не торопясь, и ни капли не пьянел, или, по крайней мере, не подавал виду.
Сабуров, завершив байку про мельницу и сорвав одобрительный гогот, перешёл к истории про медведя, забравшегося в лагерь и сожравшего сабуровские сапоги, когда тот спал, и Евстахий смеялся вместе со всеми. Атмосфера за столом стала почти домашней — как будто и не церковник среди нас сидел, а старый знакомый, забредший на огонёк.
И тут, в паузе между байкой про медведя и очередной чаркой, Евстахий вдруг спросил:
— А всё же, дети мои, кто именно ту тварь, что в телеге сгорела, упокоил?
За столом вдруг стало тихо. Сабуров замер с чаркой на полпути ко рту, Щукин перестал жевать. Все, не сговариваясь, посмотрели на меня.
Отпираться было глупо. Поп провёл полчаса, изучая останки водителя, и, судя по тому, как он на меня смотрел, выводы уже сделал. Оставалось только подтвердить.
— Ну, ваш покорный, — отозвался я. И добавил на всякий случай. — С божьей помощью.
Евстахий посмотрел на меня изучающим взглядом и задумчиво кивнул. Повисла пауза.
— Это очень хорошо, сын мой, — сказал он наконец. — Богоугодное дело сделал. Церковь такое ценит. Подобные твари — великая опасность. — Он помолчал, подцепил гриб вилкой, пожевал и проглотил. — Как будешь в Порхове, заедь в церковь да меня найди. Я тебе, Александр Алексеевич, премию выпишу от нашей, стало быть, епархии. Заслужил.
Мы с Сабуровым переглянулись и синхронно вскинули брови. Как интересно…
Сабуров медленно повернулся к Щукину. Взгляд его не предвещал исправнику ничего хорошего.
— Отче, — сказал он, не сводя глаз со Щукина. — А позвольте полюбопытствовать — сколько полагается премия за такую зверюгу?
Евстахий пожал плечами.
— Судя по тому, что я видел, тварь особенная. Такие, что ордой управляют, уж очень редко встречаются. Так что Александру Алексеевичу полагается, — он на секунду задумался, — двести монет серебром за таковую. Никак не меньше.
Щукин подавился груздем. Закашлялся, побагровел, начал задыхаться. Сабуров с каменным выражением лица похлопал его по спине — так, что аж чарки на столе подпрыгнули. Исправник хэкнул, не дожёванный грузь вылетел из его рта и упал в тарелку.