Потом Евстахий помянул усопших — каждого по имени, и имена эти он, видимо, выспросил у Ерофеича заранее, потому что ни разу не запнулся. Тимоха. Захар. Михаил. Остальные, которых я знал в лицо, но не всегда по именам. Когда священник дошёл до детских имён, в часовне стало так тихо, что было слышно, как потрескивает фитиль лампады.
Затем отец Евстахий прочёл молитву. Голос его, густой и ровный, стелился под низкими сводами, бабы плакали, мужики стояли, стиснув зубы, и даже дед Игнат, стоявший у двери с неизменной фузеей на плече, снял шапку и перекрестился.
Служба закончилась. Народ потянулся наружу, а я стоял у стены и смотрел на лица людей. Заплаканные, серьёзные, но просветлённые. Будто груз, который люди несли все эти годы, стал чуть легче. Не исчез, но полегчал.
Марфа оказалась права, людям это было нужно. И сейчас я уже не сердился за то, что поп задержался в деревне. Позабыл я как-то, что надо не только тела людские в порядке содержать, но и души.
А забывать бы не надо.
Когда гости собрались уезжать, я вышел их проводить.
У ворот было суетно. Урядники седлали лошадей, писарь прятал в седельную суму свою тетрадь, а Щукин стоял, хмуро оглядывая окрестности, и, судя по лицу, мечтал оказаться где-нибудь очень далеко от Малого Днища с его вонью, мертвяками и свекольным самогоном. Например, дома, в Порхове.
Я его понимал. У самого иногда такое желание возникало.
Отец Евстахий вывел из-за коновязи свою каурую Сивку, которая за ночь отъелась ерофеичевым овсом и выглядела бодрее хозяина. Впрочем, хозяин тоже выглядел неплохо — розовый, сытый, довольный, будто не он вчера по мертвяцким трупам лазал под ливнем.
— Антон Владимирович, — я обратился я к Щукину. — Когда за обещанным вознаграждением приехать можно?
Щукин поморщился — видимо, при слове «вознаграждение» у него до сих пор сводило скулы — и буркнул:
— Да как сможешь, так и приезжай. Только не тяни, Дубравин. А то мне дармоеды эти, беженцы которые, все запасы поедят. Чем скорее ты их заберёшь, тем мне спокойнее будет. И Сабурова с собой бери, — добавил он. — По доверенности деньги не выдаю. Лично пусть является.
— Понял, — кивнул я.
Щукин вскочил в седло и возглавил маленькую кавалькаду, двинувшуюся за ворота. Отец Евстахий, уже усевшийся на Сивку, придержал кобылку и вдруг направил её ко мне.
— Сын мой, — сказал он, и глазки его блеснули. — И про меня не забудь. Как будешь в Порхове, непременно зайди в церковь. Премию заберёшь, да и так нам с тобой есть о чём потолковать, думаю.
Я едва сдержал ругательство. Оно уже вертелось на языке, готовое сорваться, и мне пришлось стиснуть зубы, чтобы вместо «да какого чёрта» выдать:
— Непременно заеду, отче. Благодарствую.
Замечательно. Вот это называется «не высовываться». Вот это называется «не вызывать подозрений». Блестяще, Дубравин. Просто блестяще.
Евстахий кивнул, перекрестил меня и уже тронул Сивку, когда вдруг обернулся.
— А насчёт священника к вам в деревню я подумаю. Есть у меня одна кандидатура на примете подходящая. Так что снова у вас службы будут. Можешь людям так и сказать, порадовать.
Поп цокнул языком, подгоняя кобылку, и выехал за ворота, оставив меня стоять в полной растерянности.
М-да. Вот уж не было печали… Жил себе, не тужил, и тут на тебе — и церковь мною интересуется, и попа нового в деревню пришлют. Только этого для полного счастья не хватало — чтоб между своими ещё скрываться…
— Ну вот, барин, — подал голос Ерофеич, стоявший рядом. — Попа нам, стало быть, пришлют. Вот радость-то! Пойду людям расскажу. Пусть и правда порадуются.
— Угу, — сказал я. — Пойди расскажи, — и задумчиво почесал в затылке.
Ладно. Что-нибудь придумаем. Чай, не впервой.
Я развернулся и медленно побрёл к барскому дому.
Глава 8
Вслед за не самыми желанными гостями засобирался и Сабуров.
Официально он заявил, что чувствует себя достаточно хорошо для седла, и что ватага без командира — не ватага, и что дела зовут, и вспомнил ещё три десятка причин, не позволяющих задержаться в гостях, каждая убедительнее предыдущей…
Но я подозревал, что истинная причина отъезда была куда прозаичнее: просто в деревне не осталось ни капли спиртного.
Крымское мы с ним прикончили в первый вечер, сабуровскую водку допили с исправником, а ерофеичев самогон, судя по кислой физиономии Сабурова, был не того качества, к которому привыкла его тонкая офицерская натура. Но даже его он героически поглощал, будто поклялся изничтожить зелёного змия дочиста, до тех самых пор, пока расстроенный Ерофеич не доложил, что продукт закончился. В итоге, Сабуров, покрутившись по деревне, заявил, что готов, и отправился собираться.