— Настасье перед дорогой показаться не хочешь? — спросил я, когда Сабуров заявился в кабинет, затянутый в мундир и при сабле.
— Зачем? — набычился он.
— Затем, что она тебя два дня с того света вытаскивала, и ей, наверное, небезразлично, не сдохнешь ли ты по дороге в Порхов. Ты же туда собрался?
Сабуров что-то пробурчал, покраснел, и, посопев, согласился. Я усмехнулся, но вслух ничего не сказал.
Дмитрий Александрович Сабуров, гроза мертвяков, рубака и герой Кавказа, при упоминании Настасьи краснел и мялся, как кадет на первом балу. Занимательная штука — человеческая природа.
К Настасье мы пошли вместе. Травница была у себя — хлопотала над каким-то отваром, и при виде Сабурова нахмурилась.
— Постельный режим, стало быть, не соблюдали? — строго спросила она.
Сабуров замялся и промолчал, пряча глаза.
— Рукав закатайте, — коротко велела она.
Сабуров вздохнул и выполнил требование. Настасья осмотрела рану — уже затянувшуюся, розовую, без потемнений, — пощупала кожу вокруг, принюхалась и кивнула.
— В целом порядок. Порчи в крови нет, рана чистая. Продолжайте за ней ухаживать — мазь, которую я дала, наносить дважды в день, и отвар пить. Ещё неделю.
— Слушаюсь, душа моя! — Сабуров просиял. — Век не забуду твоей доброты! А может…
— Нет, — отрезала Настасья, даже не дослушав. — Идите уже.
Сабуров вздохнул, поклонился — низко, с благодарностью и даже без обычного паясничанья, — и вышел. Я задержался на крыльце.
Настасья стояла в дверях, сложив руки на груди, и смотрела вслед удаляющемуся Сабурову. Потом повернулась ко мне, и лицо у неё стало серьёзным.
— Барин, — сказала она тихо. — Дело, конечно, не моё… Но вы бы поосторожнее с тем церковником…
Я покосился на девушку.
— С Евстахием?
— Который шнырял тут, уж не знаю, как его звать. Какой-то он… — Настасья поискала слово, не нашла и покачала головой. — Не знаю, как и сказать. Скользкий. Не такой, как кажется.
— Ну, это и я заметил, — мрачно отозвался я. — Он попа нового в деревню прислать обещает.
Настасья тяжело вздохнула.
— Людям нужна церковь, — сказала она. — Без этого никак, вы ж сами вчера видели, как бабы на службе плакали. Восемь лет без попа люди были. Но поп, которого пришлёт этот — он не только ведь службы служить будет, вы понимаете? Он ещё станет глазами и ушами, которые будут смотреть, слушать и докладывать. Так что нам с вами… — она помолчала. — Нам придётся быть аккуратнее. Намного аккуратнее. Понимаете?
Я понимал. Глаза и уши — это она хорошо сказала. Постоянные, неусыпные, в двадцати шагах от барского дома. Каждый шаг на виду. Если попа пришлёт Евстахий, который и так смотрит на меня с тем особенным интересом, от которого чешется между лопатками…
— Разберёмся, — сказал я, потому что ничего умнее не придумал. А что тут сейчас придумать? Людям действительно нужна церковь. А начни я кочевряжиться — это моментально вызовет подозрения. Так что вариантов особенных у меня и нет.
Настасья кивнула, глянула на меня напоследок и скрылась у себя в избе.
А я пошёл догонять Сабурова.
Сабурова я проводил до ворот. Бравый рубака взгромоздился на своего вороного и выглядел сейчас ещё бледнее, чем обычно. Даже его денщик, кажется, забеспокоился. Но держался Сабуров прямо. Усы топорщились, сабля блестела, и, если не знать, что три дня назад этот человек просил у меня пулю, — ни за что не догадаешься.
— Ну, не засыхай тут. До встречи в Порхове, Дубравин, — сказал он, подбирая поводья. — И не затягивай с визитом-то. Деньги, знаешь ли, имеют свойство исчезать, если за ними вовремя не приходить.
— Не задержусь, — пообещал я. — Уж будь уверен.
Сабуров кивнул, развернул коня и тронулся к дороге, по которой совсем недавно прошла остальная ватага. Я стоял у ворот и смотрел, как двое всадников выезжают на дорогу и скрываются за поворотом. Пыль от копыт повисла в вечернем воздухе и долго не оседала.
Вот и всё. Гости разъехались. Деревня снова моя.
Вечерело. Сегодня я, кажется, впервые за последнюю неделю, провёл день в праздности, и от этого было странное, непривычное ощущение — будто бы я забыл что-то важное. Но нет, ничего я не забыл, а просто привык, что каждая минута расписана — починить, зачистить, построить, похоронить. А тут — целый день, за который я не сделал ничего, кроме как проводил гостей. Роскошь, которую я не мог себе позволить ещё вчера. Впрочем, и сегодня не мог, но ни о чём не жалел.