— Сам не знаю, если честно, как так вышло, — пожал плечами я. — В лесу я добрался до той твари, что управляла ордой. До водителя. Порешил его, спалил к чертям свинячьим вместе с телегой, в которой его мертвяки притащили. Думал, остальные просто дурнее станут, без координации-то. А оно вон как получилось…
В целом, я, кажется, понимал, в чём было дело. Предсмертная агония твари была настолько сильна, что она её слила по своим нитям этим прямо в управляемых мертвяков. Их дохлые мозги такого не выдержали, вот мертвяки окончательно и передохли. По крайней мере, другого объяснения я не находил. Но показывать Сабурову, что я смыслю в мертвяцких делах дальше отсечения их бошек, я не собирался. Себе дороже выйдет.
— Чудеса в решете, — Сабуров покачал головой. — Хотел бы я на это посмотреть, да, кажется, уже не доведётся.
Я посмотрел на него внимательнее. Только сейчас заметил то, что не увидел сразу, — Сабуров был бледен. Не просто бледен — сер, с каким-то землистым оттенком, какой бывает у людей, потерявших много крови. И пошатывался, хотя старался этого не показать. И на телегу он не просто так, видать, облокотился.
— Ты это, Дубравин, — сказал Сабуров, и голос его стал тише, а привычная бравада куда-то исчезла. — Кобуры-то, поди, не изготовил ещё на мою ватагу?
Я хмыкнул, не ожидая такого вопроса. По крайней мере — не сейчас и не посреди разрушенной деревни.
— Да как-то, знаешь, пока не до этого было, — развёл руками я.
— Ну, хорошо. Ты, как будешь скорняку заказ давать, на один комплект меньше заказывай. Мне оно уже ни к чему, кажется.
— Да о чём ты говоришь? — я начал злиться. Где-то в глубине души я, кажется, начинал догадываться, о чём он толкует, но мне очень не хотелось, чтоб эти догадки подтвердились.
Сабуров молча поднял правую руку и закатил рукав мундира. Предплечье было перетянуто потемневшим от крови бинтом. Сабуров сдвинул его, и стало видно рваную рану, по краям которой уже расползалось характерное потемнение. Мертвяцкий укус. Свежий и глубокий.
Проклятье. Этого только ещё не хватало!
— В общем, окажи милость, Дубравин, — сказал Сабуров, и улыбка его стала такой, что у меня перехватило горло. — Ты человек достойный, и от твоей руки пасть не стыдно будет. Не хочу перекинуться и тварью голодной по полям бродить. Не по-людски это, не по-христиански. Доставай свой терцероль, да пойдём за угол, чтоб бабы с детьми не видели. Единственное, — он помедлил, — не осталось ли у тебя козодоевского крымского? Хоть немного… Пить хочется — спасу нет. Хотелось бы напоследок глоточек славного вина сделать…
Я стоял и смотрел на отставного офицера, командира ватаги, который примчался мне на помощь, потому что просто не мог поступить по-другому. Который врубился в мертвяцкую массу с полутора десятками бойцов и дал мне те судьбоносные десять минут, без которых я бы не добрался до водителя. И который стоял сейчас передо мной, пошатываясь, и просил пулю, как иной путник просит чарку, — буднично, спокойно, без страха.
— Крымское… — буркнул я. — Будет тебе крымское, Дмитрий Александрович. Да только рановато ты себя хоронишь. Выпьем мы его с тобой ещё, да не одну бутылку. Обязательно выпьем. Но потом. А сейчас — живо за мной, пока поздно не стало, — я шагнул вперёд, схватил его за здоровую руку и потянул за собой. — Живо!
— Ты чего задумал, Дубравин? — Сабуров покосился на меня с выражением, в котором недоумение мешалось с надеждой, и надежду эту он давил, потому что боялся надеяться зря. — Не понял меня, что ли?
— Понял, как не понять. И, кажется, знаю, как твоей беде помочь. Только, Сабуров, — я огляделся по сторонам и понизил голос, — чтоб ни одной живой душе! Понял?
— Понял, как не понять, — хмыкнул Сабуров. — Я — могила. В любом случае, — и засмеялся, коротко и хрипло.
— А это мы ещё посмотрим, — процедил я и потащил его за собой в сторону домика травницы.
Глава 2
Настасья была у себя, и, судя по всему, ночь провела не лучше нашего.
Дверь в избу была распахнута настежь, на крыльце стояло ведро с бурой водой, а из-за двери тянуло запахом трав, крови и чего-то едкого, жжёного, отчего першило в горле и свербило в носу.