Дно в тех местах, куда мне удалось заглянуть, покрывал сырой ил. Кое-где в ямках блестели лужицы — маслянистые, с зеленоватым отливом. Значит, вода сюда доходила, просачивалась, но что-то её определённо держало выше по течению.
Что ж, постараемся выяснить, что ей мешает.
Я продирался вдоль берега, отводя ветки и выбирая, куда поставить ногу, чтобы не угодить в очередную промоину. Птицы орали над головой, солнце грело спину, и всё это было бы даже приятно, кабы не осока, норовившая полоснуть по руке при каждом движении.
Лес при этом понемногу расступался, деревья редели, и ручей из тощей канавки постепенно превращался в нечто более серьёзное — русло расширялось, берега становились круче, и на дне уже угадывалось направление, в котором когда-то шла вода.
Та самая речушка, что огибала деревню и кормила мельницу. Только от речушки осталось теперь одно лишь русло — широкое, пустое, с сухими комьями глины по краям. Когда-то здесь, судя по берегам, было достаточно глубоко — а сейчас я мог бы пройти по дну в домашних туфлях, не замочив ног.
Ну, почти. Под сапогами становилось всё сырее: сначала хлюпало, потом стало откровенно чавкать. Ещё через четверть часа я услышал воду.
Не журчание — скорее глухой мерный плеск. Звук слышался за поворотом русла, за густым кустарником, и я раздвинул ветки, протиснулся на небольшую прогалину — и остановился.
Вот, значит, куда делась вода. Что ж, примерно о чём-то таком я и думал, когда отправлялся на разведку.
Бобры.
Поперёк русла от берега до берега громоздилось сооружение, при виде которого я, надо признаться, даже в затылке почесал.
Мне доводилось видеть бобровые плотины. Тамошние бобры знали своё дело: брёвна были подогнаны плотно, замазаны глиной с толком, ветки уложены аккуратно — те сооружения выглядели так, будто их возводили несколько поколений работящих зверьков, и по своей тщательности могли бы поспорить с некоторыми крестьянскими срубами.
Здесь же плотина выглядела сильно иначе.
Брёвна лежали вповалку, кое-как, безо всякого порядка. Некоторые торчали под таким углом, что непонятно было, как вообще держатся: казалось, ткни пальцем — и всё рухнет. Сверху — слой ила, смазанный неровно, потёкший, местами смытый дождями. Ветки были набросаны как попало, без малейшего смысла, будто строители были не то пьяны, не то слепы, не то и вовсе не понимали, что делают.
Но плотина работала. Как бы криво ни были сложены брёвна, воде этого хватило — она разлилась по низине позади запруды мутным бурым разливом, и до мельницы, стало быть, не доходило ни капли. Вот и весь секрет пересохшего ручья.
Довершал картину труп.
Человеческий — вернее, то, что от него осталось. Лежал прямо поверх плотины, поперёк брёвен, как последняя щепка в кладке. Крайне несвежий, уродливый и нелепый в этом месте. Вообще замечательно. И откуда он тут взялся?
Я обошёл плотину, выбрался на берег у озерца, образованного разливом, и огляделся.
Деревья вблизи запруды были срезаны под корень. Не срублены — именно срезаны, ровными косыми плоскостями, и пеньки торчали над землёй аккуратными столбиками, сужающимися кверху, как заточенные карандаши. Стружка вокруг побурела, но не сгнила — работа свежая. Десяток деревьев, может, больше — ольха, осина, пара берёз.
Теперь сомнений быть не могло. Никакой мистики, никаких мертвяков, никакой злокозненной нежити. Обычные зверьки, которые обустраивали свою хатку. Вполне обыденное естественное явление, о котором я, в свете творящегося вокруг бардака, даже подумать не мог. Что ж, иногда самое обычное оказывается самым таинственным, а самое таинственное, наоборот — самым обыденным. И, кажется, сейчас как раз тот случай.
Значит, нужно разбирать плотину. Простите, бобры, но вам придётся переселиться.
Я подошёл ближе, присел на корточки у берега и наклонился над водой, разглядывая бобриное сооружение. Вода в озерце была чёрной, непрозрачной, покрытой ряской и мелкими пузырьками, которые время от времени всплывали откуда-то со дна. Глубина — бог весть. Может, по колено. Может, с головой. Отсюда не поймёшь. Надо бы вырубить слегу да проверить…
Внезапно ряска у края плотины пришла в движение, вода забурлила, и прямо передо мной из воды вылетела туша.
— Ах ты кур-р-рва!
Я отшатнулся, хватаясь за саблю, едва не потерял равновесие, отпрыгнул на два шага и уставился на то, что приземлилось на берег передо мной.
А приземлился передо мной бобр. Вернее, то, что когда-то им было.
Размером животина была с небольшого поросёнка, и это не фигура речи. Бурый мех свалялся клочьями, обнажая серовато-синюю кожу с восковым блеском — и я этого цвета уже навидался. Хвост — широкий, чешуйчатый — тащился по земле и мелко подрагивал. Морда тупая, приплюснутая, с двумя длинными резцами, которые даже у живого бобра выглядят внушительно, а уж у мёртвого, с неплотно прикрытой пастью и белёсой пеленой вместо глаз — так вообще мое почтение. Если эти резцы стачивают дерево, то чего человеке-то говорить?