— Остановись, Антон Владимирович, — я поднял руку. — Ты мне что же, штучно крестьян продавать собираешься?
— Ну а как ещё? — Щукин посмотрел на меня поверх пенсне. — Такова процедура.
— Нет, так дело не пойдёт, — я откинулся в кресле, копируя его собственную позу. — Я-то ехал избавить приятеля от неприятностей, а тут вдруг выяснилось, что на торги попал. Ну, если так — ладно. Будем штучно. На семьсот пятьдесят полагающихся мне рублей я возьму тридцать мужиков без навыка. Подготовите к завтрашнему утру, Антон Владимирович?
Я произнёс это не моргнув глазом, и с удовольствием наблюдал, как с лица исправника сползла благодушная мина.
— Э-э-э, Александр Алексеевич! Это где же видано, чтоб мужиков без семей покупали? Семьи разлучать нельзя, сам понимаешь!
— А где видано, чтоб товарища обирать, да ещё и за казённый счёт? — воззрился я на него. — Ты же сам жаловался, что кормить их не на что. Вот я и приехал забирать. А ты мне расценки зачитываешь, будто на ярмарке.
Дальше был долгий, яростный и чрезвычайно утомительный торг, достойный лучших купеческих домов Порхова.
Щукин давил на процедуру, на бумаги, на то, что «Сергей Авдотьевич не одобрит». Я отвечал тем, что крестьяне эти ему самому поперёк горла стоят, что гарнизонный паёк не резиновый, а девать людей некуда.
Щукин цеплялся за каждый рубль, как утопающий за соломинку. Я отвечал, что если рыночные расценки его так устраивают, то пусть ищет другого покупателя — с удовольствием подожду и посмотрю, как у него это выйдет. Потому что желающих скупать крестьян вокруг что-то не наблюдается, а те, что наблюдаются, берут только работных мужиков и ни копейки за стариков с детьми не дадут.
На исходе второго часа, когда мы оба вспотели и охрипли, дело, наконец, сдвинулось к нужному мне исходу.
Мы договорились, что я заберу двадцать семей. Без разбора — с мужиками, бабами, стариками и детьми. Полным скопом, как есть. По деньгам это было сильно ниже того, что Щукин изначально рассчитывал получить, но ситуация работала на меня: по рыночным расценкам я согласен был брать только мужиков, а сбыть оставшихся — баб без кормильцев, стариков, детей — у исправника не было ни единого шанса.
Закончив, мы оба достали платки и промокнули испарину. Щукин выдохнул, расправил плечи и посмотрел на меня с выражением человека, которого только что ограбили.
— М-да, — сказал он. — Видна сабуровская школа…
Я мог бы сказать, что Сабуров тут был решительно ни при чём, а торговаться меня научили карточные столы Петербурга, где ставки бывали и покрупнее, но зачем лишний раз расстраивать человека?
Исправник немного успокоился и предложил:
— Коньячку, Александр Алексеевич?
— Почему бы и нет? — дело шло к закату, в городе сегодня делать мне было уже нечего, так почему бы и не обмыть сделку? Особенно после дороги-то?
Щукин полез в ящик стола, достал бутылку и два пузатых стакана, разлил золотистую жидкость на два пальца и пододвинул мне.
Коньяк, к слову, оказался весьма приличным — пожалуй, даже получше, чем у Козодоева. Что, впрочем, логично. Уездный исправник — человек, может быть — исключительно «может быть», — и небогатый, но угодить ему норовит всякий. И совсем неудивительно, что в закромах его нашёлся коньяк, достойный лучших петербургских гостиных. Во всяком случае, я этому совсем не удивился.
Когда Щукин обновил содержимое стаканов, я перешёл ко второму интересующему меня вопросу.
— Есть у меня ещё одно дело к тебе, Антон Владимирович.
Тот отхлебнул коньяку и посмотрел на меня поверх пенсне.
— Я весь внимание.
— Я тут селитряный заводик восстанавливаю понемногу. Планирую порох варить. Уголь да селитру добыть не проблема, а вот с серой у меня затык. Нашёл, так сказать, одного поставщика, но работать с ним в будущем мне, боюсь, будет невыгодно. Нет ли у тебя купцов знакомых, или, может, серу у уезда можно купить?
Щукин медленно поставил стакан на стол, протёр пенсне его полой сюртука, надел обратно и посмотрел на меня, как на идиота.
— Александр Алексеевич, — вкрадчиво начал он, и в голосе его зазвучали те самые не понравившиеся при первом знакомстве нотки. — Ты это серьёзно?
— А что такого? — я с недоумением посмотрел на него.
— А то, что производство и продажа пороха с самого начала мертвяцкого мора — исключительно государственная прерогатива. В исключительных — подчёркиваю, исключительных случаях для производства пороха требуется покупать лицензию. И стоить она будет столько, что с десяток твоих Днищ купить можно. А то и два десятка.
Я удивлённо посмотрел на него.