Внутри было тесно. На лавке у стены лежал мужик — обожжённый, с замотанной мокрыми тряпками рукой и половиной лица, покрытой жёлтой маслянистой мазью. Греческим огнём, видимо, плеснуло.
Рядом, на полу, на расстеленном тулупе, — второй. Этот был бледен, рука перевязана, и по характерному потемнению вокруг повязки я сразу понял — укус. Настасья склонилась над ним, что-то бормоча и прикладывая к ране тряпицу, от которой шёл резкий травяной запах.
Завидев меня с Сабуровым в дверях, она выпрямилась и нахмурилась. Недовольно, по-хозяйски — так хмурится лекарь, к которому без спроса лезут посторонние, когда у него и без того полна изба работы. Впрочем, именно так у Настасьи и было.
Потом девушка вгляделась в серое лицо Сабурова, заметила, как он привалился к косяку, глянула на руку, которую тот прижимал к себе, — и выражение её лица изменилось. Теперь оно было сосредоточенным, а взгляд — цепким и острым.
— Показывайте рану, — сказала она коротко. — Давно укусили?
Сабуров, который до этой секунды выглядел человеком, смирившимся со своей участью, при виде Настасьи приободрился. Расправил плечи, насколько мог, и улыбнулся той самой улыбкой, которой, по его собственным словам, покорил не одно дамское сердце от Тифлиса до Петербурга.
— На часы не смотрел, красавица, — сказал он бодрым голосом. — Некогда было, мертвяков рубить надо было. А ты, позволь поинтересоваться, замужем?
Настасья посмотрела на него так, что улыбка бравого вояки вмиг увяла.
— Ну, если время не знаешь — тогда только одно средство. Руку на колоду, — она кивнула на чурбак у печи. — Оттяпаю по плечо, и дальше пойдёшь зубоскалить. Если порча дальше по крови подняться не успела.
Сабуров побледнел ещё сильнее, чем был до этого, хотя это казалось невозможным, и судорожно сглотнул.
— Да ладно, ладно, — он попятился. — Ты чего, красавица? Чего сразу-то «оттяпаю»? Часа полтора, как цапнули! Не больше.
Настасья кивнула, развернулась и метнулась к полке с горшочками. Пальцы быстро пробежали по рядам, выхватили пузырёк с тёмной жидкостью, откупорили. По избе пополз настолько горький и терпкий запах, что от него защипало глаза.
— Выпей, — она сунула пузырёк Сабурову. — Всё. До дна. Потом иди в ту комнату, ложись на кровать и жди. Скоро приду.
Сабуров принял пузырёк, понюхал, скривился, глянул на Настасью — видно было, что на языке у него вертелось пошлая шутейка насчёт «ложись и жди», но что-то в глазах Настасьи заставило его воздержаться от юмора.
Я лишь усмехнулся. Гляди-ка, пять минут назад пристрелить его упрашивал, а тут инстинкт самосохранения проснулся. Я успокаивающе похлопал Сабурова по плечу. Тот глянул на меня, молча осушил пузырёк, передёрнулся всем телом и побрёл в заднюю комнату.
Настасья повернулась ко мне.
— А вы идите, барин. Если и правда только полтора часа прошло, всё будет хорошо. — Она помолчала. — А если нет… В любом случае нечего вам сейчас здесь больше делать. У меня трое на руках, и ваше присутствие только мешает. А сейчас того и гляди ещё кто-то придёт. Или принесут…
— Настасья, — начал я.
— Идите, барин, — повторила она твёрже и, положив ладонь мне на грудь, выставила за порог с такой решительностью, что я опомнился, уже стоя на крыльце.
Дверь за мной закрылась. Из-за неё донёсся голос Настасьи, приказывающий кому-то подать горячей воды, — и я остался на крыльце один. Постоял, почесал в затылке, крякнул и пошёл обратно к барскому дому.
Ну, главное я сделал. Сабуров в надёжных руках. Если кто и способен его спасти от страшной участи — так это Настасья. А если не выйдет… Что-то мне подсказывало, что и здесь девушка без посторонней помощи справится. В любом случае теперь всё в руках травницы.
А мне пора заниматься тем, что осталось от деревни. Вот только сначала бы одежду сменить да хоть немного дух перевести…
Ерофеич налетел на меня, едва я показался из-за угла.
Буквально — я завернул, а он уже был тут, семенил навстречу, размахивал руками, и на лице его было такое выражение, будто он одновременно хотел обнять меня, расплакаться и доложить обстановку, но никак не мог решить, с чего начать.
— Барин! Батюшка! Живой! — он схватил меня за руку, потряс, отпустил и снова схватил. — Ляксандр Ляксеич, родимый, мы уж и не чаяли! Как вы уехали, так и решили — всё, не вернётся наш барин. И-и-и, горе какое было, бабы ревмя ревели, а потом мертвяки-то попадали, и мы вышли, а тут Сабуров с ватагой, и все живые, ну, почти все, а вас-то нету и нету, а потом смотрим — идёт! Батюшки, идёт! И целёхонький! Ну, почти целёхонький, — он оглядел меня с ног до головы, — рожу-то, конечно, подрали вам, барин, да и вообще вид у вас, не в обиду будет сказано, страшноватый, вас бы отмыть да перевязать, а то ведь…