Я взял мизерикордию. Стилет оказался лёгким, ухватистым — не просто обрядовый предмет, а вполне рабочее оружие. Интересная штуковина. Подумал — и убрал во внутренний карман сюртука. Позже придумаю, куда его пристроить.
Поняв, что аудиенция закончилась, я встал и поклонился. Евстахий кивнул, я пошёл к двери и уже взялся за ручку, когда меня нагнал его тихий голос:
— И не дай бог я узнаю, что ты кому-то проболтался. Или утаил что-то от меня, сын мой.
Я обернулся. Глаза Евстахия вспыхнули — и на этот раз я точно не ошибся, это был не свет из окна и не блик свечи. По спине продрало так, будто за шиворот сунули горсть снега.
— Не дай бог, — повторил Евстахий.
А через мгновение выражение его лица переменилось, и передо мной снова стоял добрый пастырь с ласковой улыбкой.
— Иди с Богом, сын мой.
Я вышел из кабинета, плотно прикрыл за собой дверь и, убедившись, что меня никто не видит, стёр со лба выступившую испарину.
Вот же, чтоб меня, вляпался!
Крестьян принимали у северных ворот, где за караулкой была площадка, на которой обычно формировали обозы. Щукин был уже здесь — стоял в стороне, скрестив руки на груди, с видом человека, наконец избавляющегося от докучливой обузы.
Я посмотрел на своих будущих — или уже нынешних — людей и приуныл.
Вид у крестьян был потрёпанный. Стариков — много. Баб — ещё больше, и большинство с детьми, мелкими совсем, которые жались к материнским юбкам и глядели по сторонам испуганными глазами.
Мужики — угрюмые, молчаливые, какие-то замызганные, в рваных армяках, и стояли они не скопом, а порознь, будто каждый сам по себе. Кто-то сидел прямо на земле, кто-то жевал корку. Скарб — узлы, корзины, пара сундуков, одна телега. Небогато… Ещё думать придётся, как их переместить в деревню с минимальными потерями…
Ну что ж, выбирать не приходилось. Кто есть — тот есть. Вон тому, в рваном тулупе, лет шестьдесят, не меньше, но руки крепкие, рабочие. Баба с двумя детьми — молодая ещё, справится. Парень у телеги — сутулый, смотрит исподлобья, но плечи широкие. Разберёмся.
— Итак, — Щукин повернулся к толпе и возвысил голос. — Волею его величества государя императора вы все передаётесь под начало и попечительство их благородия Александра Алексеевича Дубравина, помещика сельца Малое Днище Порховского уезда. Он ваш новый хозяин. Слушайтесь его, как отца родного, работайте, как положено — и будет вам счастие.
Речь получилась краткой, до зубного скрежета казённой, и произнесена она была тоном человека, который делал это не первый раз и давно перестал вкладывать в слова хоть какой-то смысл.
Крестьяне, в свою очередь, слушали молча, с усталым выражением, какое бывает у людей, давно привыкших к тому, что их передают из рук в руки, как мешки с зерном.
Я вздохнул и шагнул вперёд.
— Так, мужики. И бабы тоже. Меня зовут Александр Алексеевич, и с этого дня я ваш барин. Вы меня не знаете, я вас не знаю, и что из этого знакомства выйдет — это одному богу известно. Но пару вещей скажу сразу.
Я обвёл взглядом толпу. Лица у всех были настороженные, глаза недоверчивые. Привыкли, что от барина ничего хорошего ждать не приходится. Ну, это мы менять будем.
— Первое. Бояться меня не надо. Я не зверь, шкуру драть ни с кого не собираюсь. Кто работает, тот ест. Кто работать не может, от голода тоже не умрёт. Просто и понятно. Второе. Деревня у меня только поднимается. Врать не стану — будет непросто. Избы чинить и новые ставить, поле пахать… Да много чего. Работы — по горло. Но! Работаем все вместе, кормимся с общего котла. Ни оброка, ни подати — пока деревня не встанет на ноги.
По толпе прошёл гул. Тихий, недоверчивый, но — заинтересованный. Мужик в рваном тулупе поднял голову и посмотрел на меня внимательнее.
— Третье, — продолжил я. — Скоро мы запустим селитряный заводик. Дело, скажу честно, вонючее и не самое приятное. Но те, кто будет на нём работать, будут получать за это деньги. Не когда-нибудь потом, не на том свете — а каждый месяц, звонкой монетой. Это не пустое обещание — это моё слово. А слов я на ветер не бросаю.
Гул стал громче. Бабы переглядывались, мужики переминались с ноги на ногу. Парень у телеги выпрямился и перестал смотреть исподлобья.
— Выедем в деревню мы завтра. Пока поступаете в распоряжение вот этого человека — я подтолкнул вперёд Петри. — Он подскажет и поможет. До деревни — день пути. Вопросы потом. Всё.
Я развернулся и отошёл к Щукину. Тот смотрел на меня с выражением, в котором недовольство боролось с изумлением.