— Так-с… За последние три недели… Вот, извольте. Тридцать две штуки. Тридцать две, Александр Алексеевич! И ещё шестеро в очереди, ждут следующую партию. Офицеры берут, купцы, даже один чиновник из палаты — тот, правда, долго мялся, но взял. Ещё бы! Вещь-то нужная, а конкурентов у нас, — он постучал по прилавку, — нету. Пока что, по крайней мере.
Тридцать две штуки. Я вспомнил, что и сам, пока ходил по Порхову, раза три замечал на людях знакомые кобуры — тёмная кожа, медные застёжки, характерная строчка. Выходит, прав был Сабуров — пошёл товар.
Приятно.
— Что ж, Тихон Кузьмич, — я облокотился на прилавок. — Стало быть, причитается мне кое-что?
— Причитается, причитается, — Брюхов кивнул, но с таким видом, будто каждое слово причиняло ему физическую боль. Полез в ящик, достал счёты и начал щёлкать костяшками, перемещая каждую так, будто та была золотой монетой, каждую из которых он отрывал от сердца.
Пока Брюхов считал, я заложил руки за спину и пошёл прогуливаться по лавке. Взгляд мой скользил по мушкетам, фузеям и штуцерам, пока не наткнулся на оружие, которое выглядело здесь, как балерина в театральном костюме посреди Малого Днища.
На стене висела двустволка с вертикальным расположением стволов.
Стволы были длинные и бурые, с характерным отливом, каким отделывают только дамасскую сталь. Узор проступал по всей длине — тонкий, змеящийся, как разводы на текучей воде, и при каждом повороте менялся, играл.
Калибр — на глаз — чуть крупнее, чем у моего штуцера. Замки — капсюльные, с изящными курками на боковых досках, каждый с собственным спуском: два спусковых крючка в скобе, один за другим. Тёмное ореховое ложе с масляным блеском и тонким шахматным рисунком на шейке и цевьё. Затыльник приклада — латунный, с гравировкой…
Ружьё было красивым. Не вычурным, не с позолотой и завитушками, не красотой для каминной полки — рабочей и функциональной. Вещь, сделанная для дела, а не для витрины.
Брюхов перехватил мой взгляд и немедленно оживился, словно охотничья собака, почуявшая дичь.
— Заметили? — он уже снимал ружьё с крюков. — Глаз у вас, Александр Алексеевич, как у ювелира. Вот, извольте.
Он положил двустволку на прилавок, развернув ко мне.
— Работа Гастинне-Ренетт, — сказал Брюхов таким голосом, каким отец Евстахий мог бы говорить о святых мощах. — Париж! Стволы из дамасской стали, ложе — орех кавказский. Капсюльная, нарезная, калибр — под штуцерную пулю. Бой — как из пушки. Кучность на пятьдесят шагов — в ладонь. Ну и на расположение стволов обратите внимание. Таких во всей губернии, может, три штуки наберётся. Штучная вещь, Александр Алексеевич. Штучная!
Я взял ружьё в руки. Лёгкое — фунтов семь, не больше. Приложился — приклад лёг в плечо, как по мерке, и щека сама нашла нужное место на гребне.
Щёлкнул правым курком. Механизм сработал мягко, с коротким сухим щелчком, без люфта. Левый — так же. Оба спуска тугие, чёткие, без провала.
Брюхов наблюдал за мной с выражением человека, который видит, что рыба уже заглотила наживку, и теперь нужно только не дёрнуть леску раньше времени.
— Штуцер ваш, Александр Алексеевич, — вещь, конечно, — начал он, облокотившись на прилавок с видом доверительного собеседника. — Но заряд-то один. Выстрелил — и перезаряжай. На охоте оно, может, значения не имеет, зверь хоть и торопится, но жизни лишить не всегда спешит. А вот в нашей местности…
Он понизил голос и наклонился ближе.
— Сами знаете, когда непокоец выскакивает — оно не до перезарядки бывает. А тут — два заряда. Одним промазал или не уложил — второй тут же. Просто — раз, и готово.
— Бери и не думай, отличная штука! — послышался за спиной очень знакомый рёв.
Сабуров собственной персоной ввалился в лавку, как медведь в берлогу, — широкий, громкий, в пыльном сюртуке и с ухмылкой от уха до уха. Брюхов за прилавком при виде его вытянулся, как солдат на смотре.
— Дмитрий Александрович, — я обернулся. — А ты здесь каким ветром?
— Да тебя ж ищу! — Сабуров стянул шляпу и хлопнул ею по колену, подняв облачко пыли. — Раз у Яшки ты уже побывал, значит, точно сюда направишься. Ну-ка, дай сюда.
Он бесцеремонно забрал у меня ружьё — я даже возразить не успел, — развернулся к свету, прицелился в стену, прищурился, пощёлкал курками. Провёл пальцем по стволам, заглянул в дульный срез, тронул замки.
— Хорошая машинка, — сказал он с видом знатока. — Гастинне-Ренетт, если не ошибаюсь?
— Они самые-с, — подтвердил Брюхов, расцветая.
— Баланс приличный. Стволы — песня, — Сабуров повернулся ко мне. — Бери, Дубравин. Не пожалеешь.