Я слушал этот монолог, и с каждым словом помещика злость, которую я давил в себе всю дорогу, подступала на ещё один вершок. Я медленно закипал, а Козодоев продолжал что-то щебетать.
Лживо-радушный монолог прервал звон кошеля, упавшего на дубовую столешницу.
Козодоев осёкся. Посмотрел на кошель, потом перевёл взгляд на меня.
— Возвращаю долг, — сказал я. — За серу.
Козодоев молчал.
— Я навёл справки в Порхове. Пуд серы стоит одиннадцать рублей. В мешке, что вы мне передали, было три пуда. То есть на тридцать три рубля. Здесь — тридцать пять. Я, правда, не уточнил, серебром вы считали или ассигнациями, а возвращаться и переспрашивать было некогда, потому — серебро.
Козодоев продолжал молчать и пристально смотреть на меня.
— Скажите, что мы в расчёте, и я поеду, — закончил я. — Если, конечно, я ничего не должен за бочонок пороха, который вы мне пожаловали в прошлый приезд. Если должен — назовите цену. Прямо сейчас.
Козодоев откинулся в кресле. Сигара тлела в его пальцах, и дымок поднимался к потолку ровной серой нитью. Лицо его не изменилось — всё та же улыбка, те же прищуренные глаза, — но что-то в его голове снова пришло в движение, как шестерёнки в часовом механизме.
— Александр Алексеевич, — сказал он, и голос его стал мягче и вкрадчивее. — Я не понимаю вашего неприязненного тона. Я-то думал, что мы компаньоны, что у нас впереди большое будущее…
— Боюсь, Михаил Васильевич, — бесцеремонно перебил его я, — что ваше большое будущее имеет мало общего с моим настоящим. Мне, знаете ли, на каторгу за торговлю порохом без лицензии не очень хочется.
Козодоев замер и едва не выронил сигару. Глаза его метнулись к двери, и всё радушие слетело с него, как шелуха.
— Ты чего орёшь? — зашипел он, подавшись вперёд. — Нашёл о чём кричать! Тише не можешь? Даже у стен уши бывают!
Я усмехнулся.
— Что-то в прошлый раз, когда вы мне расписывали выгоды совместного предприятия, о тех ушах не беспокоились, Михаил Васильевич.
— Я расписывал? — Козодоев ткнул в меня сигарой. — Вообще-то, это ты пришёл ко мне просить об одолжении! Ты! И я тебе его оказал! И готов оказывать дальше! Если, конечно, перестанешь быть благородным дураком и посмотришь на ситуацию здраво, — продолжал Козодоев. — Лицензия — это для крупных производств. Для заводов. А десяток-другой пудов пороха погоды не сделают. Щукин — напыщенный индюк, носу не кажущий дальше Порхова. А если я ему скажу — он о существовании твоего Нижнего Донца…
— Малого Днища, — не задумываясь, поправил я.
— Да хоть Гажьих Сопок! — рыкнул Козодоев и ударил кулаком по столешнице.
— Ежели я скажу — он о твоей деревне вообще позабудет. А мы с тобой будем торговать и богатеть. Об этом подумай, прежде чем нос задирать!
Сигарный дым повис между нами, как занавес. Козодоев сидел в кресле, грузный, красный, с бычьей шеей, и смотрел на меня снизу вверх — а казалось, что сверху вниз. Так он, видимо, смотрел на всех, кто оказывался перед ним в этом кабинете. И большинство, надо полагать, опускали глаза.
— Я уже подумал, — сказал я. — И решил, что предпочту зарабатывать деньги честно и ни от кого не скрываясь.
— Рыская за мертвяками по оврагам? — Козодоев снова едва не зашипел. — Да ты хоть понимаешь, чего тебе предлагают, мальчишка? А главное — кто?
— Прекрасно понимаю. — Злость, которую я давил всю дорогу, наконец нашла выход, и я перестал её сдерживать, выплеснув наружу. — Я понимаю, что меня хочет использовать и подставить местный помещик, возомнивший себя пупом земли оттого, что ссуживает местным чиновничкам деньги под процент. Вот только он не понимает, что это по здешним меркам он большая шишка. А по столичным он — не более чем скряга-лавочник, торгующий из-под прилавка.
Козодоев побагровел. Его глаза налились кровью, а жилы на бычьей шее вздулись.
— Ты что… — голос его стал сиплым, утробным. — Ты… Да ты… Ведьмин выкормыш! — выдал он наконец, — и будто сам испугался того, что сказал.
На миг мне показалось, что я весь превратился в камень. Я сделал шаг вперёд, а рука, будто сама по себе, легла на рукоять сабли.
— А ну-ка повтори, жаба, — процедил я, и собственный голос показался мне чужим — так много в нём было злобы и ярости. — Повтори — и я отстригу твою тупую голову прямо здесь!
Козодоев посмотрел на меня, окончательно осознал, что ляпнул и втянул голову в шею. Краска схлынула с лица, оставив серую нездоровую белизну, а щёки затряслись.