— Ясно, барин, куда ж яснее, — кажется, при моих последних словах Ерофеич слегка приуныл. Видимо, он уже представлял, как предъявляет Марфе железный довод за чарку-другую свекольной, но я его такой возможности только что собственноручно лишил. Ну, ничего. Потерпит, не облезет. Пусть лучше так, чем перепьются, да, не дай бог, палить друг по дружке начнут. Или, что хуже, мертвяка где прощёлкают.
— Кузьма-то жив? — поинтересовался я судьбой своего ценнейшего специалиста.
— Жив, барин, — Ерофеич позволил себе слабую улыбку. — Цел, невредим, в кузне сидит, что-то уже мастерит, нас не дожидаясь. И Прошка при нём.
Это была хорошая новость. Первая за утро, если не считать встреченной козы, жевавшей пучок сена.
— Григорий? Егор?
— Живы. Григорий даже не ранен, бог его хранит. Егору плечо пропороли, но ходит, ворчит, значит — жить будет. Петри — тоже живой, весь в саже, стрелы сидит, мастерит себе. Игнат тоже в порядке, — поспешил обрадовать меня Ерофеич, не дожидаясь новых вопросов. — Ходит, бранится, мертвяков вилами по головам лупит. Ну, тех, что на земле лежат. Для верности, говорит.
Я невольно усмехнулся. Да-а-а-а… Мне бы таких боевых дедов, как Игнат, с десяток — спал бы намного спокойнее.
— Хорошо. Ерофеич, займись людьми. Я сейчас ополоснусь, переоденусь, выдохну немножко и сам к народу выйду. Да, кстати, — вспомнил я. — А кто у нас в деревне такой: молодой, худющий, волосья тёмные во все стороны торчат, зуба переднего не хватает? С гуслями…
Ерофеич вскинулся с таким видом, будто я наступил ему на больную мозоль.
— Да понятия не имею, барин! — он всплеснул руками. — Сам голову ломаю! Приблудился откуда-то, его никто ни из валуйковских, ни из михайловских не знает. Дикий какой-то. Сидит, на гуслях своих бренчит, а как людей видит — убегает. Пытались поймать — куда там, шустрый, как мышь. Откуда взялся, ума не приложу. Может, из беженцев каких, может, сам по себе прибился…
— Угу. От сырости завёлся, — буркнул я. Вот только никому не известного дурачка мне в деревне и не хватало для полного счастья. Будто и так не было у нас в Малом Днище своих достопримечательностей…
— Ладно, — я махнул рукой. — Безобидный вроде. Потом разберёмся. Сейчас дела поважнее есть.
— Это уж точно, барин. Будьте покойны, всё устроим.
Ерофеич развернулся и засеменил прочь, на ходу выкрикивая распоряжения. Я посмотрел ему вслед, вздохнул и пошёл к дому.
По дороге я проходил мимо людей, и каждый, завидев меня, останавливался. Мужики снимали шапки и кланялись в пояс, бабы крестили вслед, а дети таращились огромными удивлёнными глазами… Я шёл, и мне было не по себе от такого внимания и от непонимания, откуда оно исходит. Пока за спиной я не расслышал шепоток:
— Барин идёт…
— Живой, слава тебе, Господи!
— Спаситель… Избавитель наш…
Я шёл, стараясь не смотреть этим людям в глаза — не привык я к такому. От того, что я видел в их глазах, становилось неловко. А была там вера. Слепая, безоговорочная, в то, что барин всё устроит, барин защитит, барин знает, что делать…
М-да… Мне бы такую уверенность в собственных силах.
Героем быть, конечно, приятно. В Петербурге я бы, пожалуй, не отказался от такой доли — особенно если бы таковым меня считали местные красотки. Но здесь, посреди разрушенной деревни, над которой ещё стоял запах гари и мертвечины… Да с учётом висящего на шее камня и пульсирующего в глубине сознания Дара… Я вздохнул. Пойдут языками трепать, дойдёт, куда не следует… А потом начнут мне неудобные вопросы задавать.
А отвечать на эти вопросы мне совсем не хотелось.
Я поднялся по ступеням, вошёл в дом и закрыл за собой дверь. Поднялся по лестнице, вошёл в кабинет. Сбросил порванный и прожжённый сюртук, стянул залитую мертвецкой дрянью рубаху… Сапоги, штаны — всё в угол. Стирать или жечь — это уж пусть Глафира разбирается. Хотя, скорее всего, с вещами придётся попрощаться.
Интересно, есть ли в Порхове достойный портной? А то, сдаётся мне, такими темпами придётся новый гардероб заказывать.
Найдя чистые штаны, я натянул дорожные сапоги и спустился к колодцу. Облился ледяной водой, ухая и отфыркиваясь — куда там тому Буяну, как мог смыл пыль, копоть, грязь и кровь, вернулся в дом и переоделся в чистое уже полностью. Лодыжка распухла, на шее саднила царапина, ладони были ободраны, да ещё и синяки по всему телу… Но я был жив и относительно цел. И это сейчас главное. Терпимо. Бывало и хуже.