И тоже снаружи.
Я подошёл к ближайшей избе и раньше, чем сумел разглядеть хоть что-то, почувствовал тяжёлый, застоявшийся дух, въевшийся в брёвна настолько, что даже месяцы не выветрили его до конца. Желудок вздрогнул и подпрыгнул к горлу.
— Не подходите ближе, — негромко предупредил ватажник. — Не надо вам смотреть на это, ваше благородие. — Я такое уже видал. На Смоленщине, по молодости, когда на некроманта охотились…
Я всё же не удержался, заглянул — и тут же отступил в сторону, закрывая рот рукой. Не выдержал, склонился над ближайшим кустом и избавился от недавнего скудного обеда.
Внутри избы были навалены кости. Грудами. На костях виднелось подгнившее мясо — будто тот, кто обгладывал их, под конец настолько привык к подношению, что особо уже не старался. Зато старались тысячи мух, чьим глухим гудением была наполнена вся изба.
— Что это? — спросил я, хотя, кажется, уже начинал догадываться сам.
— Откормочная яма. — Ватажник сплюнул в сторону, не глядя на меня. — В нашем случае — изба. Сажают мертвяка, загоняют живых — и ждут. Мертвяк, который жрёт без передышки, разрастается совсем по-другому, чем тот, кто перекусил разок да успокоился. Откормленный получается. Сильный.
Сабуров остановился у соседней избы — там жерди были выломаны, словно кто-то всё же пытался выбраться, да так и не смог.
— Три избы, — сказал он, обводя взглядом улицу. — Три разом заполнили и заколотили. — Он помолчал, разглядывая чёрные проёмы окон. — Говоришь, у твоего водителя свита была? Вот здесь её и откармливали.
Я молчал, глядя на заколоченные окна, и меня снова замутило — не от страха, который давно стал привычным спутником, а от той деловитой, хозяйственной обстоятельности, с какой кто-то превратил три обычные деревенские избы в подобие коптилен для выращивания чудовищ. Я пытался понять, кем надо быть, чтобы вот так, хладнокровно и без сомнений, скармливать живых людей нежити. Понять не получалось.
— Идём обратно, — сказал Сабуров отрывисто. — Не на что тут больше смотреть.
Мы в молчании двинулись к выходу из деревни.
Когда мы уже почти вышли за ворота, нас нагнал отлучавшийся куда-то Фрол.
— Вашбродь, — глухо буркнул он, обращаясь к Сабуров. — Я тут нашёл кое-что. Взгляните.
Сабуров остановился, разглядывая что-то, лежавшее у ватажника на ладони. Я тоже шагнул ближе, заглядывая через плечо.
В пальцах Фрола блеснул небольшой металлический комочек — свинцовый, потемневший, частично оплавленный с одного бока. Сабуров взял находку, повертел в руках, потёр большим пальцем по уцелевшей стороне, счищая копоть, — и я увидел проступивший оттиск. Круглая печать, и на ней, несмотря на оплавленный край, ещё читался рисунок: что-то вроде котла или чана, окружённого незамысловатым узором.
Сабуров долго смотрел на эту находку. Слишком долго для человека, которого трудно было удивить чем бы то ни было.
— Это пломба, — сказал он наконец. — Свинцовая пломба, какими опечатывают казённые грузы, — он постучал ногтем по оттиску. — А это, Дубравин, городской герб. Соляной чан. Старая Русса испокон веков солью промышляет, у них в гербе этот котёл с незапамятных времён красуется.
— И? — не до конца понял я, что он хотел сказать.
— Ты где это нашёл? — вместо ответа Сабуров повернулся к Фролу.
— На улице. Между камнями закатилась. А рядом — бочонок из-под пороха, — ответил тот. — И что-то говорит мне, вашбродь, что в деревеньке, которой даже на карте нет, мужики не могли заказать порох из Старой Руссы…
— Что ж, — мрачно прогудел Сабуров. — Вот и нашли мы ниточку. Теперь, по крайней мере, понятно, где концы искать.
Я посмотрел на Сабурова.
— Думаешь, те шестеро из Старой Руссы?
— А больше неоткуда, — пожал плечами командир. — Я тебе больше скажу. Ты видел на том бочонке, что подарил тебе Козодоев, пломбу казённую?
При упоминании помещика из Язвищ меня аж передёрнуло, но я сдержался.
— Не видел, — вынужден был я признать.
— А на том, что тебе пожаловал Щукин на оборону деревни? — задал новый вопрос Сабуров.
Я попытался припомнить — и похолодел.
— Ты хочешь сказать, что…
— Я хочу сказать, что нам нужно в город, — отрезал Сабуров. — И чем быстрее — тем лучше. У меня появилось много вопросов к тамошнему исправнику.
Он выпрямился, обвёл взглядом погибшую деревню, и лицо его потемнело так, что мне стало не по себе.
— Всё, — сказал он отрывисто, ни к кому конкретно не обращаясь, скорее самому себе. — Возвращаемся. И запомните — о том, что мы видели здесь — ни одной живой душе. Даже в ватаге. Всем ясно?