На улице уже совсем стемнело. Фонари у крылец горели через один, кое-где из распахнутых окон доносились обрывки разговоров, смех, звон посуды — город жил своей вечерней жизнью, ничего не зная ни про разорённые деревни в лесу, ни про откормочные избы, ни про оплавленную пломбу с казённым гербом.
Я зашагал обратно к постоялому двору и по пути размышлял о только что состоявшемся разговоре и о человеке, с которым этот разговор довелось вести.
Отец Никифор мне не понравился. Решительно и определённо не понравился — что-то в этом прищуре, в этой манере цедить слова, выдавало человека, привыкшего командовать, а не служить. Впрочем, я тут же одёрнул я себя, шагая по тёмной улице — кому и когда нравились церковники? Всё, что от меня зависело — я сделал, и теперь никто не сможет меня упрекнуть в том, что я сделал недостаточно.
А дальше… А дальше будет видно.
Глава 26
На постоялом дворе меня встретил хозяин — тучный, лысоватый мужик с вечно прищуренным левым глазом, — и, едва я переступил порог, замахал руками, подзывая к стойке. Я как раз успел настроиться на скорый сон и потому не сразу сообразил, чего от меня хотят.
— Ваше благородие, — сказал он, понижая голос, будто сообщал нечто заговорщицкое. — Тут этот, ваш, приходил давеча. Сабуров который. Велел передать — как явитесь, чтоб сразу шли в «Солёный ковш». Дело, говорит, важное, не терпит.
Я мысленно вздохнул. После разговора с отцом Никифором мне хотелось одного — рухнуть на топчан и проспать до утра, не думая ни о мертвечине, ни о ритуалах, ни тем более о затеях Сабурова, которые редко оказывались простыми. Но раз дело не терпит — значит, не терпит.
— Далеко это заведение? — спросил я.
— Да тут через две улицы, ваше благородие, не заплутаете. Вывеска — бочонок с солью намалёван.
Я поблагодарил хозяина и вышел обратно на улицу, уже погружавшуюся в вечерние сумерки.
«Солёный ковш» отыскался именно там, где обещал хозяин постоялого двора, — приземистое бревенчатое строение с широкими ярко освещёнными окнами, из которых на улицу выплёскивался гул голосов, звон посуды и чей-то хриплый смех.
Над входом на скрипучей цепи покачивалась вывеска — деревянный бочонок, из которого сыпалась намалёванная белая крошка, надо думать, соль, хотя издали это с равным успехом можно было принять за муку или снег.
Я толкнул дверь и шагнул внутрь, в духоту, пропахшую пивом, жареным мясом и табачным дымом. Зал оказался просторнее, чем можно было предположить снаружи, — низкие закопчённые своды, длинные дощатые столы, набитые до отказа посетителями всех мастей: ямщики в заляпанных грязью кафтанах, какие-то мастеровые, компания рыбаков, судя по запаху, только что вернувшихся с озера.
— ДУБРАААВИН! — донеслось из дальнего угла зала, перекрывая весь остальной гомон. — Иди сюда, чего встал столбом!
Половина трактира обернулась в мою сторону, кто-то хохотнул, кто-то проводил меня любопытным взглядом, и я, стараясь сохранить остатки достоинства, направился к столу в глубине зала, за которым восседал Сабуров — раскрасневшийся, довольный, с расстёгнутым воротом рубахи. Рядом с ним ёрзал на лавке невысокий щуплый человечек в мундире мелкого чиновника, явно уже успевший принять на грудь больше, чем следовало бы при исполнении.
Стол ломился от снеди — блюдо жареной рыбы, миска квашеной капусты, каравай, несколько кружек, от которых тянуло пивным духом, и початый штоф чего-то покрепче.
— Знакомься, Дубравин, — Сабуров махнул рукой в сторону соседа, едва я опустился на скамью. — Это Прокофий Ильич Гущин, помощник тутошнего исправника. Интересные вещи рассказывает, послушай-ка. — Он повернулся к чиновнику и без всякой деликатности толкнул того в бок. — Повтори, Прокофий Ильич, что мне давеча говорил.
Гущин моргнул, будто пытаясь сообразить, где находится, потом кивнул с той преувеличенной серьёзностью, что обычно свойственна изрядно выпившим людям, желающим доказать окружающим свою трезвость.
— Дело такое, — начал он, понизив голос и наклонившись вперёд, отчего чуть не опрокинул свою кружку. — Пару месяцев тому, значит, начали у нас купеческие караваны пропадать. Сперва думали — так, случайность, мало ли, дорога дальняя, всякое бывает, лошадь захромала, колесо сломалось, задержались где-нибудь по пути. А потом ещё один пропал, и ещё, и уже не по одному вознице, а с товаром, с людьми, с лошадьми — всё разом, будто сквозь землю провалились. Да и люди по округе стали пропадать — кто в лес по грибы пошёл да не вернулся, кто с мельницы домой не дошёл. А одну девку так и вовсе неделю искали, всей деревней прочесали, да без толку…