— И что исправник? — спросил я, хотя ответ уже начинал угадываться.
— А что исправник, — Гущин махнул рукой обречённостью, какая бывает у человека, годами наблюдающего за начальственной нерасторопностью. — Сперва отмахивались, мол, всякое случается, крестьяне у нас пугливые, наврут — не разберёшь. А потом уж, как совсем невмоготу стало, отправили отряд — разобраться. Решили, лихие люди засели где-то. Мож из крестьян беглых сколотилась шайка, мож ещё какие разбойники с большой дороги пожаловали.
— Отряд, — повторил я медленно. — Большой?
— Да человек двадцать, а то и поболее, — кивнул Гущин, потянувшись за кружкой и делая солидный глоток, прежде чем продолжить. — С неделю от них ни слуху ни духу не было, а потом прискакал гонец — один-единственный, вымотанный весь, конь под ним чуть не пал. Доложил, что напали, дескать, на след, ведёт в леса, идут дальше разбираться. И всё. Больше никого из отряда никто не видел. Ни солдат, ни офицера, ни самого гонца того — он потом тоже как в воду канул, будто и не приезжал вовсе.
Он развёл руками, всем своим видом изображая крайнюю степень недоумения, и снова приложился к кружке.
Я покосился на Сабурова. Тот сидел, откинувшись на лавке, с выражением человека, слушающего давно знакомую историю, и в глазах его, несмотря на всю показную расслабленность, читалось что-то другое — цепкое, внимательное.
— Понял, Дубравин? — Сабуров посмотрел на меня в упор. — Пару месяцев назад, значит…
Я кивнул, стараясь, чтобы кивок вышел как можно более безразличным. Сабуров явно не хотел вслух упоминать при Гущине найденную нами деревню с выпотрошенным кладбищем и обугленными костями на ритуальной поляне, но намёк был более чем ясен.
Пара месяцев назад — как раз тогда, судя по всему, кто-то и начал закладывать основу будущей орды. Сперва подняли кладбище. Потом устроили жертвоприношение, создавая водителя. Потом, надо думать, занялись избами, откармливая свиту про запас — на случай, если простой мертвечины окажется мало.
Чей-то холодный, расчётливый ум обдумывал всё это заранее, шаг за шагом, как хозяин, готовящий скотину к торгам.
Я почувствовал, как внутри что-то неприятно шевельнулось — облегчение, смешанное со стыдом за это самое облегчение. Облегчение оттого, что теперь это дело касалось не только меня одного, что где-то там, в Порхове и здесь, в Старой Руссе, уже зашевелились люди, способные разобраться в этом лучше меня.
Но следом за облегчением пришло и другое куда менее приятное воспоминание.
Тогда у частокола Малого Днища, когда я тянулся Даром к водителю, в самый последний момент, перед тем как тварь, наконец, пала, мне почудилось, что там, на другом конце незримой нити, что-то на мгновение отозвалось.
Не звериным инстинктом, не тупой яростью загнанной в угол твари, а чем-то другим — цепким, внимательным, будто некто, стоявший далеко-далеко, вдруг поднял голову и посмотрел прямо на меня в ответ.
Тогда всё случилось так быстро, в самом пекле боя, что я даже не успел толком испугаться — только запомнил это ощущение, отложил его куда-то на самое дно памяти, среди прочих вещей, о которых не хотелось думать лишний раз.
Я тогда предпочёл списать это на усталость, на кровь из носа, на предельное напряжение сил. Теперь, слушая рассказ Гущина о пропавшем отряде и глядя на мрачное лицо Сабурова, я уже не был так в этом уверен.
— Нашли мы твоих солдат, Прокофий Ильич, — вдруг сказал Сабуров, обращаясь уже не ко мне, а к чиновнику, и полез за пазуху. — Ну, точнее, как — нашли… Следы их лагеря нашли. А сами твои вояки, брат, мертвяками стали. В составе орды до самого Малого Днища добрались. Вон, если б не Дубравин…
Он бросил на стол небольшой металлический значок, споротый, судя по неровным краям нитей, с чьего-то кителя, — потускневший, помятый, но ещё вполне узнаваемый как знак отличия.
Гущин уставился на находку так, будто перед ним лежала ядовитая змея, готовая ужалить. Он даже отодвинулся немного на лавке, будто расстояние в поларшина могло его защитить, и несколько мгновений просто моргал, глядя то на значок, то на Сабурова, то снова на значок.
Хмель с него слетел мгновенно — весь его вид разом подобрался, глаза прояснились, и уже совсем другим, трезвым и настороженным голосом он спросил:
— Это… это официальная информация?
— Официальная, официальная, — кивнул Сабуров с той благодушной невозмутимостью, за которой я уже научился угадывать самый расчётливый и внимательный взгляд. — Только ты уж, будь умницей, попридержи её несколько дней. Раз вы месяцами про это ничего не знали, то от лишней недели молчания хуже не станет.