— А зачем тебе это? — с подозрением прищурился Гущин, вглядываясь в лицо Сабурова так, словно пытался разглядеть в нём что-то, скрытое до сих пор.
Сабуров помолчал, а потом наклонился к чиновнику и заговорил тише, почти шёпотом, но так, что я всё равно прекрасно расслышал каждое слово.
— Затем, Прокофий Ильич, что сдаётся мне — следы ведут сюда, к вам, в Старую Руссу. Нечисто у вас тут что-то. Сам-то ничего такого не замечал? Может, странные лица какие в городе появлялись, может, разговоры какие подозрительные слышал?
Гущин затряс головой с таким усердием, что чуть не расплескал остатки пива из кружки.
— Не, ничего, — забормотал он. — У нас всё спокойно, тихо всё… Богом клянусь, ничего такого не видал и не слыхал.
— Вот пусть пока так и остаётся, — Сабуров похлопал его по плечу с той дружелюбной тяжестью, что легко можно было принять за угрозу, если приглядеться повнимательнее. — Я на твоё благоразумие надеюсь, Прокофий Ильич. Мы же с тобой ссориться не хотим, верно?
Чиновник закивал ещё быстрее, забормотал что-то про то, что конечно-конечно, никаких ссор, и разговор после этого как-то незаметно свернул на другие, куда менее опасные темы — про виды на урожай, про цены на соль, про то, кто из здешних купцов в этом году особенно жирует.
Но лёгкость, что была в начале вечера, уже не вернулось. Гущин то и дело поглядывал на дверь, ёрзал на лавке и минут через десять всё же засобирался, торопливо простился и почти выбежал из трактира, словно опасаясь, что его задержат ещё каким-нибудь неудобным вопросом.
Я проводил его взглядом, а потом повернулся к Сабурову.
— А зачем ты вообще ему всё это рассказал? — спросил я, понизив голос, хотя вокруг и без того было достаточно шумно, чтобы никто не расслышал нашего разговора. — Ты же сам меня учил — никому ни слова, никому верить нельзя. А тут при первом встречном чиновнике выкладываешь такие вещи.
— Первом встречном, — фыркнул Сабуров, наливая себе ещё пива. — Дубравин, ты меня совсем за дурака держишь? Я этого Гущина ещё до тебя приметил. Спросил у трактирщика, кто в городе имеет отношение к власти да при этом язык за зубами держать не умеет. Такие люди, знаешь ли, для дела иногда полезнее самых честных и молчаливых.
Он ухмыльнулся — той самой ухмылкой, которая у него обычно предвещала что-то хитрое.
— Затем, друг мой ситцевый, — продолжил он, — что я хочу разворошить это болотце как следует. Если кто-то в этом городе связан с тем, что творится в лесу, и узнает, что мы под него копаем — он обязательно задёргается. Занервничает. А занервничавший человек рано или поздно себя проявит, как ни старайся. Нам только того и надо.
— А если он сам замешан? — уточнил я. — Гущин этот?
— Вряд ли, — Сабуров пожал плечами с показным равнодушием. — Но даже если и так, хуже не будет. А ты думаешь, Дубравин, он первый человек, с которым я сегодня об этом деле разговаривал?
Я хмыкнул, отпивая пива из своей кружки. В этом свете мой собственный тайный визит к церковникам, о котором я предпочёл умолчать перед Сабуровым, вдруг перестал казаться таким уж вопиющим предательством. Похоже, у каждого из нас в этом городе нашлись свои маленькие тайны и свои маленькие игры — и, возможно, оно было даже к лучшему, что мы вели их порознь, не путаясь друг у друга под ногами.
Ещё около часа мы просидели за столом, лениво прикладываясь к пиву, доедая рыбу и капусту, перебрасываясь ничего не значащими фразами о делах ватаги, о лошадях, о том, что неплохо бы прикупить в дорогу свежих припасов, прежде чем двигаться дальше.
Сабуров рассказал забавную историю про то, как один из его ватажников по молодости чуть не женился на купеческой дочке в каком-то захолустном городке да сбежал прямо из-под венца, узнав, что тесть в приданое сватал не деньги, а долги.
Я слушал вполуха, отдавая должное рыбе, которая оказалась на удивление хороша — свежая, только что с озера, зажаренная с луком до хрустящей корочки.
Разговор шёл легко, без напряжения, и на какое-то время мне даже удалось забыть про мёртвую деревню, про отца Никифора с его неприятным прищуром и про странное, тревожное чувство, засевшее где-то на дне сознания с тех самых пор, как я вспомнил тот последний бой у частокола.
Когда мы, наконец, поднялись из-за стола и вышли на улицу, снаружи была уже глубокая ночь.
Темно оказалось почти как в лесу — фонари у крылец давно потухли, ставни на окнах закрыты, и лишь кое-где сквозь щели пробивался тусклый, дрожащий свет лучины. Мы шли неспешно, слегка отяжелевшие от съеденного и выпитого, и Сабуров, против обыкновения, помалкивал, погружённый, судя по всему, в собственные мысли — то ли о Гущине, то ли о чём-то ещё, о чём не спешил делиться.